Робин Хобб 
Город драконов 

Хроники Дождевых чащоб – 3

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8069232
«Р. Хобб. Город драконов»: ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“»; Санкт-Петербург; 2021
ISBN 978-5-389-19058-0
Аннотация

Долгий и трудный путь остался позади. Драконы и их хранители нашли легендарную Кельсингру, город, где некогда жили бок о бок Старшие-Элдерлинги, люди и драконы. Чудеса и сокровища Кельсингры ждут на другом берегу широкой и бурной реки, через которую не так-то просто переправиться. Лишь дракону под силу пересечь эту пропасть, но большинство драконов не умеют летать. Капитан Лефтрин отправляется вниз по течению, чтобы согласно уговору потребовать плату за то, что он и хранители увели драконов из Кассарика. Но капитан знает: в Совете торговцев есть предатели, польстившиеся на деньги Калсиды. Враги хотят добыть кровь и плоть драконов для исцеления калсидийского герцога, и они не остановятся ни перед чем.

Робин Хобб
Город драконов

Robin Hobb
City of Dragons

© 2012 by Robin Hobb
© Т. Л. Черезова, перевод, 2014
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020
Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Рыжей Курочке

Пролог. Тинталья и Айсфир

Тинталья легко парила в воздушных потоках, плотно прижимая лапы к туловищу и широко расправив крылья. Ее колеблющаяся тень скользила по волнистому песку пустыни, словно некое змееподобное существо с крыльями летучей мыши и длинным чешуйчатым хвостом. Удовлетворенное урчание рождалось глубоко в горле Тинтальи, довольной нынешним днем. Они с Айсфиром славно поохотились на рассвете. Сперва убивали животных, преследуя, как всегда, каждый свою добычу, а затем устроили пир и хорошенько выспались. Теперь же два дракона, все еще перемазанные кровью и потрохами жертв, стремились к иной цели.
Впереди и чуть ниже Тинтальи блестел темный силуэт Айсфира. Он изогнулся, перемещая центр тяжести, чтобы поймать и оседлать ветер. Айсфир был более длинным, тяжелым и мощным, чем Тинталья. И если ее похожая на перья чешуя отливала искрящейся синевой, то он был абсолютно черным. Айсфиру пришлось дорого заплатить за долгое заточение во льдах, на исцеление его тела потребовались годы.
На толстых перепонках между костями больших крыльев Айсфира все еще зияли прорехи. Менее значительные раны уже давно затянулись, но разрывы на крыльях заживали намного медленнее, а выпирающие шрамы от них останутся навсегда. «В отличие от моего собственного лазурного совершенства», — подумала Тинталья и восхищенно покосилась на свои сверкающие крылья.
Словно почувствовав, что подруга не смотрит на него, Айсфир заложил крутой вираж и начал снижаться кругами. Тинталья знала, куда они летят. Неподалеку над песком возвышалась скалистая гряда. Чахлые деревца и серо-зеленый кустарник покрывали зазубренный хребет и неровные впадины. А перед этими скалами в просторном песчаном бассейне прятался оазис, окруженный редкими деревьями. Вода поднималась из недр земли и наполняла широкую спокойную заводь. Даже зимой в этом углублении сохранялось дневное тепло.
После полудня они собирались от души поплескаться в нагретой солнцем воде оазиса: выкупаться, отмыть кровь со шкур, а затем покататься по жесткому песку, тщательно полируя чешуйки. Драконы хорошо знали это место. Их охотничьи угодья простирались очень далеко по всей округе, но примерно раз в десять дней Айсфир снова приводил их сюда. Он утверждал, что сохранил воспоминания об оазисе со времен своей далекой молодости.
Когда-то здесь находилось поселение Старших, или, как их еще называли, Элдерлингов, которые заботились о драконах, частенько прилетающих к ним в гости. Сегодня от тех белокаменных зданий и бережно выращенных виноградников ничего не осталось. Наползающая пустыня поглотила их город, но оазис сохранился. Тинталья предпочла бы улететь дальше на юг, в пустыню из красного песка, куда никогда не приходит зима, но Айсфир отказался наотрез. Подозревая, что у него попросту не хватает выносливости для столь длительного перелета, Тинталья не раз подумывала о том, чтобы оставить своего спутника здесь, а самой продолжить путь. Но ее пугала перспектива вновь оказаться одной: она и без того слишком много времени провела в полной изоляции, в плену кокона, чтобы вновь остаться без общения с себе подобными, пусть даже и с таким своенравным и язвительным драконом, как Айсфир.
Он летел низко, почти скользя по раскаленной поверхности пустыни. Редкие мощные взмахи крыльев направляли полет и расшвыривали песок в разные стороны. Тинталья копировала его движения, оттачивая свое мастерство: тут есть чему поучиться. При всех своих многочисленных недостатках Айсфир был истинным повелителем воздуха.
Они следовали контурам ландшафта. Тинталья знала, что задумал ее спутник: бреющий полет приведет их к краю котловины, затем последует безумное скольжение вниз вдоль песчаной дюны, и в конце концов они оба с распростертыми крыльями окунутся в неподвижную, нагретую солнцем воду, подняв целые фонтаны брызг.
Драконы проделали уже половину пути вниз по склону, когда песок у верхнего края котловины внезапно взорвался. Служившие укрытием холстины были отброшены в сторону, и на их месте выросли шеренги лучников. Туча стрел роем полетела в драконов, с грохотом задевая их бока и крылья. К тому времени драконы летели уже слишком близко к земле и не могли снова набрать высоту. Айсфир, достигнув воды, чиркнул по ее поверхности крылом и развернулся. Следовавшая за ним Тинталья не успела ни свернуть, ни остановиться. Она врезалась в Айсфира, и, как только их крылья и лапы перепутались на теплом мелководье, копейщики покинули свои укрытия и атаковали драконов, словно армия муравьев. Позади них поднялись еще какие-то люди и бросились вперед, держа наготове тяжелые сети из толстых веревок и цепей.
Резким движением, совершенно не беспокоясь о том, что может навредить ей, Айсфир высвободился и оторвался от Тинтальи. Он выскочил из озера и накинулся на людей, втаптывая их в воду. Копейщики попытались убежать, но он раздавил часть их мощными задними лапами, потом развернулся и, махнув длинным хвостом, сбил еще нескольких.
А затем ошеломленная Тинталья, все еще барахтавшаяся в воде, увидела его распахнутую пасть. За рядами блестящих острых белых зубов мелькнули алые с оранжевым пазухи, наполненные ядом. Айсфир повернулся к нападающим и с шипением и ревом выпустил алое отравленное облако. Едва оно накрыло людей, как к синей чаше неба взметнулись отчаянные крики.
Кислота разъедала их плоть. Кожаные и металлические доспехи не могли защитить от нее, разве что слегка замедляли пагубное действие яда. Капли его падали на землю, легко проходя сквозь человеческие тела, оставляя дыры в коже, мясе, костях и внутренностях, и с шипением впитывались в песок. Некоторые умирали мгновенно, но таких было не много.
Засмотревшись на Айсфира, Тинталья потеряла бдительность — ее накрыла сеть. Каждый узел утяжеляли свисающие куски свинца, да к тому же в веревки были вплетены тонкие и толстые цепи, некоторые из них — с зазубренными крюками. Сеть скрутила и спутала крылья Тинтальи, и, как только драконица отчаянно забила передними лапами, они запутались тоже. Тинталья яростно взревела и, когда копейщики вошли на мелководье возле берега, почувствовала, что ее собственные железы с ядом тоже набухают. Она краем глаза увидела, что лучники натягивают тетивы, готовясь дать запоздалый залп вниз вдоль песчаного склона.
Драконица дернулась, когда копье попало в уязвимое место между чешуйками за ее передней лапой, в нежную область возле груди. Оно не проникло глубоко, но Тинталью до этого прежде никогда не ранили. Она повернулась, рыча от боли и гнева, и яд облаком вырвался из ее пасти вместе с криком. Копейщики в ужасе опрокинулись назад. Ядовитые пары́ осели на сеть, ослабив веревки и цепи: они все еще опутывали драконицу, но теперь она, по крайней мере, могла двигаться. Ярость охватила ее. Неужели люди осмелились напасть на драконов?
Тинталья выбралась из воды и кинулась в гущу воинов, разрывая их когтями и хлеща хвостом, и каждый ее крик ярости сопровождало облако яда. Скоро пронзительные вопли гибнущих людей заполнили воздух. Смотреть на Айсфира не было нужды: она и так слышала звуки бойни, которую он устроил.
Стрелы вновь простучали по ее телу и больно ударили в крылья. Тинталья взмахнула ими, сбив около дюжины человек, и отбросила последние куски сети. И, тут же почувствовав горячий укус стрелы под левым крылом, сложила их обратно, слишком поздно осознав: люди только того и добивались, чтобы она открыла свои уязвимые места, подставив под удар более нежную плоть. Но, складывая крыло, драконица только еще глубже затолкнула в рану древко стрелы. Тинталья взревела от боли и развернулась снова, взмахнув хвостом. Она мельком увидела Айсфира, челюстями схватившего человека и поднявшего его в воздух. Визг умирающего вознесся над другими звуками боя, когда дракон разорвал его тело пополам. Крики ужаса из более отдаленных человеческих рядов услаждали слух Тинтальи, и она вдруг поняла, чего хочет ее спутник.
До нее донеслась посланная им мысль:
Страх не менее важен, чем смерть. Их нужно хорошенько проучить, чтобы впредь и думать боялись о нападении на драконов. Некоторым надо дать сбежать, пусть расскажут своим обо всем, что тут произошло.  — А затем Айсфир добавил, мрачно и резко: — Но уцелеть мы позволим лишь немногим! 
Да, немногим , — согласилась Тинталья и выбралась из воды.
Ринувшись к людям, которые собрались здесь, чтобы убить ее, она принялась разбрасывать их в стороны своими когтистыми передними лапами с такой же легкостью, с какой кошка разматывает клубок ниток. Она хватала их, отрывала ноги и руки, наносила увечья, но не убивала. Драконица высоко подняла голову, а затем резко подалась вперед, с шипением выдохнув ядовитую кислоту. Человеческая стена перед нею плавилась, превращаясь в месиво из костей и крови.

День уже клонился к вечеру, когда два дракона описали последний круг над землей. Уцелевшие воины в беспорядке, словно испуганные муравьи, бежали к поросшей кустарником гряде.
Пусть разнесут весть повсюду! А мы, пока мясо не протухло, вернемся к оазису , — предложил Айсфир.
Он лениво наклонил крылья, прекращая преследование врагов, и Тинталья сделала то же самое.
Она была не против отдохнуть. Копье выпало из раны, которую проделало в ее шкуре, но стрела с другой стороны осталась. И это очень беспокоило Тинталью: как бы не вошла глубже. В момент затишья, когда в битве наступила недолгая передышка, драконица попыталась вытащить стрелу, но сделала только хуже. Стрела сломалась, а оставшийся обломок был слишком коротким, чтобы Тинталья могла схватить его зубами. Пытаясь его подцепить, она лишь вогнала стрелу глубже. С каждым взмахом крыльев Тинталья чувствовала, как деревянное древко и металлический наконечник вонзаются в ее плоть.
Сколько было нападавших?  — поинтересовалась она.
Сотни. Да какая разница? Они не убили нас, а те, кому мы позволили сбежать, расскажут соплеменникам, что глупо было даже пытаться одолеть драконов .
Но почему они вообще напали на нас? 
Подобное поведение не вписывалось в ее опыт общения с людьми. Те, с кем Тинталье прежде приходилось встречаться, всегда восхищались ею, предпочитая служить драконице, а не ссориться с ней. Некоторые, правда, пытались бросить ей вызов, пищали что-то о неповиновении, но она всегда находила способ держать их в узде. Тинталье и раньше приходилось сражаться с людьми, но те никогда не устраивали на нее засаду.
Она убивала калсидийцев только потому, что выбрала себе в союзники торговцев Удачного, уничтожая врагов местных жителей в обмен на их помощь змеям, которые должны были преобразиться в драконов. Может быть, сегодняшнее нападение связано с этим? Да нет, вряд ли. Люди такие недолговечные. Способны ли они на столь расчетливую месть?
Айсфир рассуждал проще:
Они напали на нас, потому что они — люди, а мы — драконы. Большинство двуногих ненавидит нас. Некоторые лицемерно поклоняются нам и приносят дары, но за их лестью и раболепием кроются совсем иные чувства. Никогда не забывай об этом. В этой части мира люди с незапамятных времен ненавидели нас. Еще до того, как я стал драконом, они травили собственные стада медленным ядом, чтобы убить нас. 
Они хватали и пытали наших слуг Элдерлингов в надежде узнать секреты и использовать их против нас. Чтобы ослабить драконов, люди рушили наши твердыни и каменные столпы, с помощью которых Старшие путешествовали. А тех нескольких драконов, кого им удалось убить, люди разделали как скот, используя нашу кровь и мясо в качестве снадобий для своих немощных тел .
Я не помню ничего подобного.  — Тинталья тщетно рылась в памяти предков.
Похоже, ты вообще многого не помнишь. Думаю, ты слишком долго была заключена в коконе, и это повредило твой разум и лишило существенной части знаний. 
Тинталья ощутила вспышку гнева. Айсфир часто говорил ей подобные вещи, и обычно после этого драконица намекала, что он сам слегка свихнулся после долгого заточения во льдах. Но сейчас она подавила ярость: необходимо узнать больше. Да и стрела в боку беспокоила ее.
И что же случилось потом? 
Айсфир повернул к Тинталье голову на длинной шее и злобно посмотрел на нее:
А что могло случиться? Ясное дело, мы их уничтожили. Люди и без того достаточно невыносимы. Не хватало еще позволять им думать, будто они могут противостоять нашим желаниям. 
Драконы приблизились к источнику в сердце оазиса. Человеческие туши были разбросаны повсюду на песке, и, спускаясь вдоль склона, Тинталья и Айсфир словно бы погружались в пруд из крови, такая густая вонь стояла вокруг. Под лучами вечернего солнца трупы уже начали разлагаться.
После того как поедим, надо улететь подальше и найти чистое место для сна,  — объявил черный дракон. — Нам придется какое-то время не навещать оазис, пока шакалы и вороны не уничтожат всю падаль. Здесь слишком много мяса для одного ужина, а люди быстро портятся .
Он забрался в озеро, на поверхности которого до сих пор покачивалось несколько человеческих тел. Тинталья последовала за ним. Поднятые ими волны все еще очищали берег, когда Айсфир вытащил первый труп из воды.
Избегай тех, кто заключен в металл,  — посоветовал он подруге. — Лучше выбирай лучников, обычно они носят простую кожу. 
Дракон разорвал тело пополам и поймал одну его часть, прежде чем она успела упасть в воду. Он подбросил половину туши в воздух, а затем схватил ее челюстями, наклонив голову, и проглотил. Другая половина с плеском упала и утонула в озере. Айсфир выбрал другого воина, ухватив его за голову и раздробив тело мощными челюстями, прежде чем проглотить целиком.
Тинталья выбралась из грязной воды и молча смотрела на него.
Люди быстро портятся. Надо есть прямо сейчас. 
Я никогда не пробовала человечину.  — Тинталья ощущала легкое отвращение. Она и раньше убивала людей, но сроду не прикасалась к их мясу. Почему? Теперь это даже показалось ей странным.
Тинталья подумала о людях, которых одарила своей дружбой. Рэйн, Малта и Сельден, ее юный певец… Она открыла им путь Старших, но потом нечасто вспоминала всех троих. Сельден… Мысль о нем вызвала искорку радости.
Теперь в мире был певец, знающий, как до́лжно славить дракона. Этих троих она выбрала и сделала своими Старшими. Наверное, они не такие, как те, кто напали на них сегодня. Если бы кто-нибудь из Старших умер, а она оказалась бы поблизости, то непременно съела бы тело, чтобы сохранить их воспоминания.
Но есть других людей? Айсфир прав: это просто мясо. Тинталья двинулась вдоль берега и выбрала тело, настолько свежее, что оно еще истекало кровью. Драконица разделила его на две части, ощутив языком кости и кожу, и прожевала несколько раз, прежде чем проглотить.
Ну что же, все правильно: мясо есть мясо, а после схватки Тинталья порядком проголодалась.
Айсфир ел, стоя на одном месте, передвигаясь в сторону лишь на пару шагов и протягивая шею за добавкой, недостатка в которой не наблюдалось. Тинталья же была более разборчивой. А ведь ее спутник прав: человечина очень быстро начинает портиться — от некоторых трупов уже разило разложением. Она выискивала тех, кто скончался совсем недавно, и отбрасывала с пути уже начинающие коченеть тела.
Тинталья как раз ворошила очередную груду мертвецов, когда один из них вдруг издал низкий вопль и попытался отползти от нее подальше. Человек был молодым и тщедушным, с ногами, частично разъеденными драконьим ядом. Хныча от боли, юноша продолжал ползти в сторону. И только когда Айсфир, привлеченный странными звуками, приблизился, чтобы узнать, в чем дело, мальчишка заговорил.
— Пожалуйста! — взмолился он, и голос его тут же сорвался на ребяческий писк. — Прошу вас, не убивайте меня! Мы не хотели нападать на вас — ни я, ни мой отец. Это все они, они нас заставили! Люди герцога забрали моего старшего брата, мать и двух сестер. Нам пригрозили, что если мы не станем вместе со всеми охотиться на вас, то наш дом сожгут, а весь наш род уничтожат под корень. У нас просто не было выбора. Мы не хотели причинять вам вреда, о прекраснейшие и мудрейшие драконы!
— Как-то ты припозднился со своими восхвалениями, — хмыкнул Айсфир, которого немало позабавила подобная попытка очаровать их.
— И кто же захватил твоих родичей? — полюбопытствовала Тинталья.
Яд разъел ногу юноши до самой кости. Человек был обречен.
— Люди герцога, властителя Калсиды. Они велели нам добыть для него частичку дракона. Герцог тяжело болен, и ему необходимо чудесное снадобье. Нам сказали, что, если мы доставим кровь или плоть дракона — например, печень или глаз, — герцог озолотит нас. А если мы откажемся, то… — Молодой человек перевел взгляд на свою ногу. Какое-то время он пристально рассматривал ее, а потом выражение его лица вдруг резко изменилось. Он поднял взгляд на Тинталью и заключил: — Да не все ли равно. Мы так и так уже мертвы.
— Это правда, — ответила Тинталья.
Но прежде, чем смысл ее слов успел дойти до сознания юноши, Айсфир склонил к несчастному свою голову, и его челюсти сомкнулись вокруг туловища калсидийца. Все произошло мгновенно, со скоростью змеиного броска.
Свежее мясо вкуснее. Незачем ждать, пока труп этого человека начнет разлагаться, подобно другим.
Черный дракон вскинул голову, заглатывая останки мальчишки, а затем перешел к следующей груде тел.

Двадцать девятый день месяца Тишины, седьмой год Вольного союза торговцев 
От Рейала, исполняющего обязанности смотрителя голубятни в Удачном, — Киму, смотрителю голубятни в Кассарике 

Мое почтение, Ким! 
Мне было поручено передать тебе жалобы, поступившие от нескольких наших клиентов. Они утверждают, что якобы обнаружили на конфиденциальных посланиях следы постороннего вмешательства, хотя восковые пробки на футлярах и остались нетронутыми. 
В двух случаях на строго конфиденциальных свитках треснули восковые печати. В третьем же внутри футляра были найдены кусочки восковой печати, а свиток с сообщением был закручен криво, как будто кто-то открыл футляр, прочитал послание, а затем вернул его на место, заново запечатав особым воском, которым пользуются смотрители голубятни. Эти жалобы поступили независимо от трех разных торговцев, и речь в них идет в том числе и о письмах некоего Кандрала из Кассарика. 
Никакого официального расследования пока не проводилось. Я уговорил всех подавших жалобы сначала позволить мне связаться с тобой. Предлагаю тебе поговорить с торговцем Кандралом и попросить его показать свою печать и материал, который он применяет для запечатывания посланий. Мы все — как я сам, так и мои наставники здесь, в Удачном, — от души надеемся, что виной всему использование некачественного, старого или слишком хрупкого воска, а вовсе не непорядочность смотрителей голубятни. Тем не менее настоятельно советуем тебе внимательно присмотреться ко всем ученикам, поступившим на работу в прошлом году. 
Поверь, нам очень неприятно писать тебе это, и мы уповаем на то, что ты поймешь все правильно. Мой наставник просит передать, что абсолютно уверен в честности смотрителей голубятни в Кассарике и с нетерпением ждет, когда досадное недоразумение разъяснится. 
Надеюсь на скорейший ответ, 
Рейал 

Глава 1. Герцог и пленник

— Мы до сих пор не получили никаких известий, о величайший из величайших. — Посланник, преклонивший колени перед герцогом, с трудом сдерживал дрожь в голосе.
Герцог восседал на троне, опираясь на подушки, и наблюдал за гонцом. Лучшее, на что мог надеяться человек, принесший дурные вести, — это порка. А уж сейчас, когда речь шла о жизни и смерти властителя Калсиды, положение было и того серьезнее. Герцог ждал, что выдержка изменит гонцу.
Однако стоявший на коленях мужчина не поднимал глаз, упрямо вперившись взглядом в пол. Что ж, этот посыльный и раньше отправлялся на свидание с плеткой. Он знал, что придется пережить очередную порку, и заранее смирился со своей участью.
Герцог слегка повел пальцем — полноценное движение отнимало слишком много сил. Но его канцлер научился различать самые слабые знаки правителя и молниеносно на них реагировать. Он, в свою очередь, более выразительным жестом велел стражнику вывести посланника из зала.
Перестук легких сандалий гонца вплетался в глухой топот сапог стражников, спешно исполнявших приказ. Никто не решался произнести ни слова. Канцлер снова повернулся к герцогу и низко согнулся, коснувшись лбом коленей. Затем он медленно опустился на колени и наконец набрался смелости посмотреть на сандалии герцога.
— Я глубоко сожалею, что нам нечем тебя порадовать.
В тронном зале воцарилась тишина. Грубый камень, из которого были сложены стены огромного помещения, напоминал всем посетителям, что когда-то это место было частью крепости. С арочного потолка, выкрашенного в синий цвет полуночи, смотрели застывшие навеки звезды. Из прорезей высоких окон открывался вид на раскинувшийся вокруг город.
Во всей Калсиде не было ни единого строения выше цитадели герцога на холме. Когда-то на вершине стояла крепость, и под защитой ее стен круг черных камней, средоточие мощной магии, тянулся к небу. Люди до сих пор рассказывали сказки и легенды о том, как эти камни были повалены, а их злая сила побеждена.
Эти самые гигантские камни — с отчасти стертыми временем, а отчасти намеренно сбитыми с их поверхности древними рунами — теперь лежали вокруг герцогского трона, вровень с окружающими их серыми плитами пола. Черные камни указывали направления пяти сторон света. Согласно молве, под каждым из них имелась квадратная яма, где в древности заживо погребли врагов Калсиды, владевших магией. Расположившийся в центре трон напоминал всем, что герцог восседает там, где в былые времена нога человека не ступала без страха.
Герцог разомкнул губы, и паж, державший чашу с прохладной водой, мгновенно вскочил, метнулся вперед, упал на колени и протянул ее канцлеру. А тот, также передвигаясь на коленях, приблизился к властителю и поднес чашу к его губам.
Правитель Калсиды склонил голову и отпил воды. Когда он оторвался от чаши, еще один слуга возник поблизости и подал канцлеру лоскут мягкой ткани, чтобы тот мог промокнуть лицо и подбородок герцога.
Герцог позволил канцлеру вернуться на место. Теперь, утолив жажду, он был готов говорить.
— Значит, Эллик, до сих пор нет никаких известий от тех, кого мы отправили в Дождевые чащобы?
Канцлер сгорбился пуще прежнего. Подол одеяния из тяжелого красно-коричневого шелка лужей распластался вокруг него. Сквозь редеющие волосы виднелась кожа головы.
— Нет, наипрославленнейший. Со стыдом и великой грустью я вынужден сообщить тебе, что никаких известий от них пока не поступало.
— Стало быть, нельзя ожидать и скорого прибытия драконьей плоти или крови, так? — Герцог и сам прекрасно знал ответ, но пожелал принудить Эллика его озвучить.
Голова канцлера опустилась почти до самого пола.
— О, блистательный, к своему стыду и смятению, должен признать, что до нас пока что не дошло известий о поставках подобного рода.
Герцог какое-то время обдумывал сложившееся положение вещей. Ему было слишком тяжело держать веки полностью открытыми, да и громкая, отчетливая речь требовала невероятных усилий. Многочисленные золотые кольца, обильно украшенные драгоценными камнями, едва держались на его костлявых пальцах, и руки его с трудом могли подняться под их тяжестью. Роскошная мантия не скрывала чрезмерную худобу властителя Калсиды. Он чахнул с каждым днем, он умирал, а все вокруг смотрели на него в ожидании. Он должен был подобающим образом ответить Эллику, ни в коем случае нельзя демонстрировать придворным слабость.
— Так сделай что-нибудь, чтобы изменить положение к лучшему, — тихо произнес он. — Разошли гонцов ко всем возможным торговым партнерам, о которых нам известно. Отправь им особые дары, побуди их быть беспощадными. — Он не без труда вскинул голову и повысил голос: — Полагаю, Эллик, не стоит лишний раз напоминать, что если я умру, то и тебя похоронят вместе со мной?
Его слова должны были прозвучать грозно, заполнить весь зал, но вместо этого он услышал лишь то, что услышали его слуги — раздраженный вскрик старого, умирающего человека. Недопустимо, чтобы такой властитель, как он, не имел престолонаследника! Герцог сейчас вовсе не должен был говорить сам, пусть бы его преемник и законный представитель кричал на придворных, принуждая их к немедленному повиновению. Вместо этого ему приходится чуть ли не шептать угрозы, шипеть, словно старая беззубая змея.
Как же до этого дошло? А ведь у него были сыновья — и много, даже слишком много. Некоторые оказались настолько честолюбивыми, что попытались свергнуть отца. Кого-то он отправил на войну, кого-то в пыточные застенки — за непочтительность. Нескольких благоразумно отравил. Эх, если бы он знал, что болезнь унесет не только выбранного им наследника, но и последних троих сыновей, то, возможно, сохранил бы еще кого-нибудь про запас… Но кто же думал, что все так обернется?!
И теперь он остался лишь с одной-единственной никчемной дочерью: тридцатилетней, бездетной, обладающей мужскими повадками и таким же складом ума. Трижды вдова, не способная дать ребенку жизнь. Женщина, читающая книги и сочиняющая стихи. Абсолютно бесполезная для него и, пожалуй, даже опасная ведьма. А в его собственном теле больше не осталось силы, чтобы сделать ребенка какой-нибудь женщине.
Нет, это невыносимо. Он не может умереть, не оставив наследника, чтобы имя его обратилось в прах на жерновах истории. Пусть ему доставят чудесное снадобье — драконью кровь, которая вернет ему здоровье и мужскую силу. Тогда он обзаведется дюжиной наследников и предусмотрительно оградит их от всех возможных несчастий.
Кровь дракона. Такое, казалось бы, простое лекарство, однако никто до сих пор не смог добыть его.
— Если мой господин умрет, горе мое будет так велико, что лишь погребение вместе с ним сможет успокоить меня, о милосерднейший.
Льстивый ответ канцлера вдруг показался герцогу жестокой насмешкой.
— Помолчи уж, Эллик. Подобное пустословие лишь раздражает меня. Что толку понапрасну твердить о своей преданности? Где драконья кровь или плоть, что спасет меня? Вот что мне нужно, а не твои глупые восхваления. Здесь что, не осталось ни одного человека, готового послужить своему герцогу? — Это потребовало неимоверных усилий, но на сей раз его голос звучал достойно. Когда правитель Калсиды пристально осмотрел присутствующих, ни один не осмелился встретиться взглядом со своим господином.
Все в ужасе съежились, и герцог намеренно дал подданным время вспомнить о сыновьях, которых держал в заложниках, о сыновьях, которых никто из них не видел уже много месяцев. Он позволил людям помучиться несколько долгих мгновений, гадая, живы ли их наследники, а затем спокойно спросил:
— Есть ли новости от отряда, который мы отправили проверить слухи о драконах, замеченных в пустыне?
Канцлер застыл, явно пребывая в растерянности.
«Что, Эллик, не знаешь, как выкрутиться? — злорадно подумал герцог. — Ты помнишь, как в былые времена мы плечом к плечу шли в атаку? А теперь посмотри, во что превратились могущественный правитель и его бравый военачальник: дряхлый старик и раболепствующий слуга. Как только ты принесешь мне необходимое снадобье, все снова станет как прежде. Почему ты подводишь меня? У тебя есть собственные амбиции? Ты замышляешь что-то против своего господина? Я должен убить тебя?»
Он пристально смотрел на канцлера, но глаза Эллика были опущены. Потеряв терпение, герцог рявкнул:
— Отвечай! Есть новости или нет?
Эллик поднял взгляд, и герцог увидел в его серых глазах ярость, скрытую под раболепием. Да, они скакали рядом слишком долго и сражались бок о бок слишком часто, а потому могли читать мысли друг друга. Эллик знал каждую уловку герцога. Когда-то этот человек, бывший правой рукой властителя, старательно подыгрывал ему во всем, но теперь он уже стал уставать от этого. Канцлер глубоко вздохнул:
— Как и прежде, ни слова, мой господин. Но драконы прилетают к воде нечасто, и мы приказали отряду оставаться на месте, пока их усилия не увенчаются успехом.
— Что ж, по крайней мере, мы пока не получили донесения об их неудаче.
— Нет, великолепнейший, еще есть надежда.
— Надежда? Ты, возможно, и надеешься, а я — требую! Скажи, Эллик, ты надеешься, что твое имя переживет тебя?
Бедный канцлер буквально застыл от ужаса: герцог знал его самое уязвимое место.
— Да, господин, — прошептал он.
— Ведь у тебя есть наследник, и не один?
— Да, милосерднейший, небеса благословили меня. У меня двое сыновей. — Герцог с удовлетворением отметил, что голос Эллика дрогнул.
— Хм… — Правитель Калсиды попытался прочистить горло, но закашлялся, что породило суету среди слуг: ему тут же принесли бокал прохладной воды и чашку горячего чая; один паж в ожидании застыл рядом с белой салфеткой в руке, а другой предлагал ему стакан вина.
Едва заметным жестом герцог разогнал их всех. Он хрипло вздохнул.
— У тебя двое сыновей, канцлер. Поэтому ты и надеешься. Но у меня нет сына. И здоровье мое угасает, хотя поправить его так просто. Принеси мне лекарство из крови дракона — это все, о чем я прошу. Однако я до сих пор не получил чудесное снадобье. А теперь скажи: разве это справедливо, что у тебя есть все основания надеяться на то, что твой род продолжится в веках, а я умру, не оставив наследника? Разумеется, нет.
Под взглядом своего господина канцлер как будто уменьшался. Он весь сжался и съежился, его голова упала на преклоненные колени, бедняга словно бы стремился стать невидимым, дабы избежать внимания герцога.
Тень улыбки тронула губы правителя Калсиды.
— Ладно, сегодня можешь оставить сыновей при себе. А вот что будет завтра? Трудно сказать, но мы с тобой оба будем надеяться на хорошие новости.

— Сюда! — Кто-то поднял тяжелое полотнище, служившее дверью.
Тонкий луч света на мгновение пронзил тьму, чтобы тут же смениться желтым светом лампы. В соседней клетушке заскулил и завозился двухголовый пес. Сельден задумался: когда бедное создание в последний раз видело дневной свет, настоящий дневной свет?
Это искалеченное существо уже было здесь, когда появился Сельден. А ведь с тех пор, как он сам в последний раз чувствовал прикосновение солнечных лучей, прошли месяцы, возможно, даже год. Дневной свет — враг всего таинственного. Дневной свет мог разоблачить все диковинки и чудеса, выставленные в шатре на базаре на потеху зевакам: показать, что на самом деле это либо просто уродцы, либо подделки. Дневной свет мог открыть, что даже экспонаты с претензией на подлинность находились в плачевном состоянии.
Такие, как он сам.
Свет фонаря приблизился, и от вспышки желтого света его глаза заслезились. Сельден отвернулся и зажмурился, но даже не попытался встать. Он точно знал длину цепей, прикованных к лодыжкам, и уже опробовал на них свою силу, когда его еще только привезли сюда. За прошедшее с тех пор время они нисколько не ослабели, в отличие от него самого. Сельден лежал неподвижно и терпеливо ждал, пока посетители уйдут, но те задержались напротив его загона.
— Это он? Я думал, дракон будет крупнее! А он не больше обычного человека.
— На самом деле он высокий. Просто это незаметно, когда он так свернулся.
— Я почти не вижу его там, в углу. Мы можем войти внутрь?
— Не стоит заходить туда, куда достанет его цепь.
Посетители замолчали, затем заговорили тише. Сельден не пошевелился. То, о чем они говорили, нисколько его не интересовало. Он потерял способность испытывать смущение или унижение. Ему все еще не хватало одежды, но в основном из-за холода. Иногда, между показами, тюремщики бросали ему одеяло, но частенько они забывали это делать. Почти никто из служителей не понимал его языка, так что просить их было бесполезно.
До затуманенного сознания Сельдена медленно дошло, насколько необычно то, что мужчины, обсуждавшие пленника, говорили на знакомом ему языке. Калсидийский был языком его отца, и Сельден выучил его в тщетной попытке произвести на родителя впечатление. Юноша не пошевелился и не подал вида, что все понимает, но начал прислушиваться.
— Эй! Эй ты, драконий парень! А ну-ка, встань! Дай господам посмотреть на тебя!
Сельден мог бы проигнорировать приказ, но тогда они бросили бы в него чем-нибудь, чтобы заставить двигаться, или начали бы крутить ворот, натягивая цепь, — словом, ему придется самому подойти к задней стене, или же его отволокут туда силой. Тюремщики боялись его и, похоже, впрямь не считали человеком. Они всегда закручивали цепь, когда приходили выкидывать солому, которая устилала пол его загона. Сельден вздохнул, разогнулся и медленно встал на ноги.
Один из посетителей ахнул:
— И впрямь высокий! Только посмотри, какие длинные ноги! А хвост у него есть?
— Нет. Хвоста нет. Но он весь покрыт чешуей и сверкает как бриллиант, если вывести его на дневной свет.
— Ну так выведи. Интересно будет посмотреть на него на свету.
— Нет, ему это не нравится.
— Лжец, — сказал Сельден четко. Затем фонарь ослепил его, но он продолжил обращаться ко второй из тех фигур, которые мог различить. — Он не хочет, чтобы ты видел, что я болен. Он не хочет, чтобы ты заметил, как тут надо мной издеваются, увидел, что моя лодыжка вся в язвах от цепи. Но больше всего он не хочет, чтобы ты понял: я такой же человек, как и остальные.
— Он умеет говорить! — Посетитель выглядел скорее пораженным, чем испуганным.
— Да, но у тебя ведь хватит благоразумия не слушать его, верно? Он же наполовину дракон, а всем известно, что драконы способны навести на людей чары и заставить их поверить во что угодно.
— Я не дракон! Я человек, такой же, как и вы, но измененный по воле дракона. — Сельден попытался убедить собеседника, но ему не хватало сил.
— Видишь, как он лжет? Мы не отвечаем ему. Если позволишь ему вовлечь себя в беседу, мигом попадешь под его чары. Без сомнения, именно так дракон и соблазнил его мать. — Служитель прочистил горло. — Итак, я показал тебе товар. Вообще-то, мой хозяин не хочет продавать его, но говорит, что выслушает твое предложение, раз уж ты проделал такой путь.
— Дракон соблазнил мою мать?! Что за бред! Столь дикой и нелепой выдумке не поверит даже ребенок! И ты не можешь продать меня, поскольку мной не владеешь! — Сельден поднял руку и попытался прикрыть глаза от яркого света, чтобы рассмотреть говорившего, но это не помогло.
На его слова даже не ответили, на него вообще не обратили внимания. И внезапно он понял: язык тут ни при чем, они просто не хотят видеть в нем что-то, кроме дорогостоящей диковинки.
А эти двое как ни в чем не бывало продолжили разговор.
— Ты же знаешь, что я всего лишь посредник и покупаю его не для себя. Твой хозяин просит очень высокую цену. Мой доверитель богат, но недаром говорят, что богачи гораздо скупее бедняков. Если я потрачу его деньги, а человек-дракон разочарует покупателя, мне придется худо.
Перед слезящимися глазами Сельдена расплывались два силуэта. Два человека, которых он даже не знал, спорили о том, сколько стоит его жизнь. Он сделал к ним шаг, волоча через заплесневелую солому свою цепь.
— Я болен! Вы что, не понимаете этого? Неужели в вас не осталось ни капли порядочности? Вы держите меня здесь в оковах, кормите полусгнившим мясом и черствым хлебом, я месяцами не вижу дневного света… Вы убиваете меня!
— Моему доверителю нужны доказательства, прежде чем он потратит столько золота. Не буду ходить вокруг да около: за ту цену, что ты просишь, следует позволить мне отправить ему что-нибудь в знак подтверждения честных намерений. Если этот парень и впрямь тот, за кого его выдают, твоему господину заплатят сполна. И все будут довольны.
Последовала долгая пауза.
— Я передам твои слова хозяину. А сейчас не хочешь ли промочить горло? Мы с тобой заслужили выпивку.
Мужчины уходили, и фонарь раскачивался в такт их шагов. Сельден рванулся, и цепь натянулась до предела.
— У меня есть семья! — кричал он им вслед. — У меня есть мать! У меня есть брат и сестра! Я хочу домой! Пожалуйста, отпустите меня домой, пока я не умер здесь!
Лишь короткая вспышка дневного света стала ему ответом. Они ушли.
Он закашлялся и обхватил себя руками, чтобы сдержать боль. Выплюнув мокроту на солому, Сельден задумался: была ли там кровь? Слишком темно, чтобы сказать точно. Он чувствовал только, что кашель стал сильнее.
Юноша неуверенно проковылял назад к куче соломы, на которой спал. Опустился на колени, а затем лег. Каждая косточка в его теле болела. Он потер отекшие глаза и снова закрыл их. Зачем он позволил этим людям втянуть себя в абсолютно бесполезный спор? Не проще ли смириться и спокойно ждать смерти?
— Тинталья, — сказал он тихо и мысленно потянулся к драконице.
Раньше она чувствовала, когда Сельден искал ее, позволяла прикоснуться к своему разуму. Но с тех пор, как Тинталья нашла себе пару, он утратил связь с ней. А ведь Сельден почти боготворил синюю драконицу, восхищался ее великолепием и слагал о ней песни.
Песни. Сколько времени прошло с тех пор, как он пел для Тинтальи, с тех пор, как он пел вообще? Он любил ее и верил, что это взаимно. А ведь окружающие предупреждали его. Все говорили о драконьих чарах, о трансе, который драконы используют, чтобы порабощать людей, но Сельден никому не верил. Он жил, чтобы служить Тинталье. Но хуже всего было то, что даже сейчас, лежа здесь, на грязной соломе, как брошенная ручная зверушка, Сельден знал: если вдруг драконица найдет его, будет достаточно одного взгляда, чтобы он снова сделался ее преданным слугой.
— Вот кем я стал. Вот в кого она меня превратила, — тихо произнес юноша.
Ответом ему была тишина. И только в соседней клетушке заскулил двухголовый пес.

Седьмой день месяца Надежды, седьмой год Вольного союза торговцев 
От Кима, смотрителя голубятни в Кассарике, — Рейалу, исполняющему обязанности смотрителя голубятни в Удачном 

Изволь передать своим наставникам, что я считаю чрезвычайно неприятным, когда мелкую сошку вроде тебя уполномочивают выдвигать против меня столь отвратительные обвинения. Полагаю, что временное исполнение обязанностей смотрителя голубятни в отсутствие Эрека вскружило тебе голову и заставило вообразить себя важной персоной, тогда как на самом деле ты всего лишь подмастерье. 
Я также советую мастерам из гильдии Голубиной почты в Удачном хорошенько присмотреться к твоим семейным связям и обратить внимание на то, что твои родственнички завидуют мне черной завистью, поскольку я получил повышение и был назначен на должность смотрителя голубятни в Кассарике. Полагаю, именно в этом и кроются истоки столь подлых наветов. 
Я категорически отказываюсь связываться с торговцем Кандралом по означенному вопросу, поскольку сам никаких жалоб не получал. Уверен, что, если бы у этого человека действительно имелись какие-либо претензии, он бы не преминул высказать их мне лично. Я подозреваю, всему виной не воск или печать, а неосторожное обращение с почтовыми футлярами для конфиденциальных сообщений в голубятне Удачного. Видимо, подмастерье, который принимает птиц из Трехога и Кассарика, — то есть ты — крайне нерадив и неумел. 
Если у гильдии Голубиной почты в Удачном есть претензии к тому, как послания обрабатываются служащими в Кассарике, я предлагаю им направить в наш городской Совет торговцев официальную жалобу с просьбой провести расследование. Не сомневаюсь, что Совет откажет вам в этом, поскольку полностью доверяет смотрителям местной голубятни и не захочет понапрасну оскорблять служащих, выдвигая против них столь возмутительные обвинения. 
Ким 

Глава 2. Битва драконов

Солнце прорвалось сквозь облака. Туман, скрывавший луг на склоне холма за бурной рекой, начал испаряться. Синтара подняла голову, уставившись на далекий горящий шар. Свет падал на ее чешуйчатую шкуру, но не слишком грел. Пока туман поднимался стелющимися завитками и исчезал от прикосновений солнечных лучей, сильный ветер пригнал с запада густые серые облака. Будет еще один дождливый день. А где-то в далеких южных землях восхитительный крупнозернистый песок раскаляется сейчас под жарким солнцем. Память предков развернула перед ней соблазнительную картину: до чего же хорошо валяться на песке и полировать чешую, пока та не начнет светиться. Синтаре и ее собратьям-драконам обязательно нужно переселиться в те благословенные края.
Еще несколько месяцев назад они должны были взмыть в воздух сверкающей бурей и, хлопая крыльями, отправиться в далекие южные пустыни. О, на скалистых возвышенностях, окружающих эти пустыни, всегда можно найти славную добычу. Будь драконы сейчас там, они бы охотились, ели до отвала и долго спали в тени, пережидая полуденный зной, а затем поднялись бы в ярко-синее небо, плавая в горячих воздушных потоках. Поймав правильный ветер, дракон способен без усилий парить над землей. И прекрасная синяя королева могла бы непринужденно скользить туда-сюда, наблюдая, как более тяжелые самцы сражаются в воздухе под нею. Синтара ясно представила себе эту картину: как они сталкиваются и плюются ядом, взмывают ввысь и налетают друг на друга, хватая противника когтями.
В конце такого сражения только один самец будет торжествовать победу. Его поверженные соперники вернутся в пески, чтобы погреться на солнышке и подосадовать на проигрыш, или, возможно, отправятся в богатые развлечениями холмы — выместить свое разочарование в диком веселье убийства. А дракон-победитель поднимется в воздух, хлопая крыльями, на высоту, достаточную, чтобы летать кругами, наблюдая за самками, и выделит ту, за которой хочет ухаживать. И тогда начнется битва совершенно другого рода.
Блестящие медные глаза Синтары были полуприкрыты веками, голова возвышалась на длинной и мощной шее, обращенная к далекому солнцу. Ее бесполезные синие крылья непроизвольно распахнулись. В ней всколыхнулось вожделение. Она почувствовала жаркую волну, прокатившуюся по чешуйкам на животе и горле, и учуяла запах собственного желания, источаемый особыми железами под крыльями. Она открыла глаза и опустила голову, пристыженная. Истинная королева, достойная спаривания, должна обладать могучими крыльями, способными поднять ее над теми облаками, что сейчас угрожали разразиться дождем и промочить ее насквозь. В полете она распространяла бы запах мускуса, пробуждая вожделение в каждом самце на милю вокруг. Истинная драконья королева никогда бы не блуждала по этим промокшим берегам в компании жалких, не умеющих летать самцов и еще более бесполезных людишек-хранителей.
Она отбросила прочь пустые мечты о славных сражениях и спариваниях в полете и недовольно заурчала. Синтара была голодна. Где же Тимара, ее хранительница? Она должна была охотиться для нее и принести ей свежую добычу. Ну и куда, спрашивается, запропастилась эта никчемная девица?
Внезапно налетевший мощный порыв ветра принес с собой сильный запах самца. Синтара поспешно сложила крылья.
Это был Кало. Его когтистые лапы коснулись земли, и он заскользил к Синтаре, едва успев вовремя остановиться, чтобы не врезаться в нее. Драконица вскинулась на задние лапы, выгнув блестящую синюю шею, и поднялась в полный рост. Несмотря на это, Кало по-прежнему возвышался над ней. Синтара увидела, как радостно вспыхнули его глаза, когда он осознал свое преимущество. Этот самец здорово вырос и окреп с тех пор, как они добрались до Кельсингры.
— Пока что это мой самый продолжительный полет, — похвастался Кало и встряхнулся, забрызгав Синтару каплями дождя, а затем аккуратно сложил широкие темно-синие крылья и расправил их вдоль спины. — Мои крылья становятся больше и сильнее с каждым днем. Скоро я снова буду владыкой небес. А что насчет тебя, королева? Когда ты поднимешься в воздух?
— Когда сама того пожелаю, — ответила Синтара и отвернулась. От Кало исходил запах похоти; его привлекала не дикая свобода полета, а то, что могло произойти во время него. Пожалуй, этот самец даже не заслуживал ее внимания. — И я бы не назвала это полетом, — ядовито заметила драконица. — Ты просто разбежался и прыгнул с холма в воздух. Прыжок — это еще не полет.
Ее критика была не совсем справедливой: прежде чем приземлиться, Кало успел пять раз взмахнуть крыльями. Испытывая стыд вперемешку с яростью, Синтара вспомнила свою первую попытку взлететь: хранители обрадовались, когда она подпрыгнула и оторвалась от земли. Однако ее крыльям не хватило сил, чтобы поднять ее, и она упала, плюхнувшись в реку. Поток швырял и бил ее, и она появилась из стремительной мутной воды, покрытая синяками.
«Не вспоминай о том унижении. Но впредь никто и никогда больше не должен увидеть твоей неудачи».
Свежий порыв ветра принес первые капли дождя. Она спустилась к реке, только чтобы напиться, и собиралась вернуться под слабое укрытие деревьев.
Но едва она отвернулась от Кало, как он выбросил голову вперед. Его челюсти сомкнулись у нее на шее, сразу под головой, чтобы она не могла извернуться и укусить его или плюнуть ядом. Синтара замахнулась на него когтистой передней лапой, но его шея была более длинной и мощной, и к тому же Кало вовремя отстранился, так что ее когти только зря полоснули воздух. Драконица взревела от ярости, и тогда он отпустил ее, сразу же отпрыгнув, так что и вторая ее атака оказалась абсолютно безрезультатной.
Кало широко распахнул крылья, готовый отбить нападение, если Синтара еще раз кинется на него. В его глазах, серебряных с проблесками зеленого, кружилось бешеное веселье.
— Ты должна учиться летать, Синтара! Ты должна снова стать настоящей королевой, владычицей моря, земли и неба. Оставь этих жалких земляных червей и присоединяйся ко мне. Мы будем вместе охотиться и убивать, мы улетим подальше от этих холодных дождей и бескрайних лугов, в южные пустыни. Прикоснись к памяти предков и вспомни, кем мы, драконы, всегда стремились стать!
Ее шея болела там, где его зубы задели плоть, но куда сильнее была задета ее гордость. Наплевав на опасность, Синтара напала на него снова, распахнув пасть и собираясь плюнуть в обидчика ядом, но Кало ловко перескочил через нее с восторженным ревом. Когда она развернулась, чтобы противостоять ему, то обнаружила, что к ним с шумом приближаются алый Ранкулос и лазурный Сестикан. Драконы не созданы для перемещения по земле. Они неуклюже мчались рядом, словно жирные коровы. Изящная оранжевая грива Сестикана торчком стояла на затылке.
Едва добежав до них, Ранкулос возмущенно закричал, сверкая полураскрытыми крыльями:
— Оставь ее в покое, Кало!
— Не нуждаюсь в вашей помощи, — протрубила Синтара в ответ, после чего высокомерно отвернулась и гордо двинулась прочь.
Удовлетворение от того, что самцы готовы драться за нее, боролось с унизительным чувством, что она недостойна их схватки. Синтара не могла подняться в небо, продемонстрировав присущие королеве изящество и скорость; она не могла бросить вызов победителю этой глупой схватки, используя свои собственные ловкость и бесстрашие. Тысяча воспоминаний из памяти предков всколыхнулась в ее голове: о других сражениях самцов, их ухаживаниях и брачных полетах. Но все это мелькало где-то на краю ее сознания, и Синтара решительно выбросила подобные мысли из головы. Она не станет оглядываться на звуки драки: отчаянный рев драконов и бешеное хлопанье их крыльев.
— Мне нет необходимости летать, — презрительно бросила она через плечо. — Здесь нет никого достойного брачного полета.
И услышала, как в ответ с болью и яростью взревел Ранкулос.
Дождливый день вокруг Синтары разразился тревожными криками и визгливыми вопросами, исходившими от спешащих людей: хранители драконов дружно выскочили из своих разбросанных тут и там домиков и кинулись к дерущимся самцам. Вот же идиоты! Драконы могут запросто растоптать тех, кто посмеет вмешаться. И вообще, какое право люди имеют лезть в их дела? Синтару раздражало, что хранители обращались с ними как с домашней скотиной, которой нужно командовать, а не как с драконами, которым следует служить. Ее собственная хранительница, спешно накинув рваный плащ и пытаясь удержать его запахнутым на бугристой спине, бежала к ней, крича:
— Синтара, с тобой все в порядке? Ты не ранена?
Драконица высоко вскинула голову, приоткрыла крылья и требовательно спросила Тимару:
— Думаешь, я не в состоянии защитить себя? Думаешь, я слабая и…
— Берегись! — предупреждающе крикнул кто-то, и Тимара, послушавшись, тотчас же пригнулась, закрыв голову руками.
Синтара весело фыркнула, когда золотистый Меркор промчался мимо них, широко распахнув крылья и вырывая когтистыми лапами пучки грязной травы, почти скользя над землей. Руки Тимары не смогли бы ее защитить, если бы острое драконье крыло задело девчонку. Да один лишь ветер, поднявшийся в результате движений Меркора, сбил хранительницу с ног, и она прокатилась по мокрой траве луга.
Крики людей и рев драконов заглушил трубящий во все горло Меркор, который врезался в самую середину клубка из дерущихся самцов.
Сестикан упал: неожиданный удар сбил его с лап. Его распахнутое крыло опасно изогнулось, когда дракон навалился на него всем туловищем, и Синтара услышала его яростный вопль, полный боли и ужаса. Ранкулос оказался в ловушке под вертящимся Кало. Кало попытался развернуться и ударить Меркора длинными когтями мощных задних лап. Но Меркор ловко выскочил из кучи дерущихся драконов, внезапно прыгнул вперед и лапами прижал распростертые крылья Кало к земле. Тот отчаянно царапал обидчика когтями, и у Меркора под ребрами возникали глубокие борозды ран. Затем Меркор дернулся и сдвинулся выше. Голова Кало и его длинная шея хлестали как кнут, но преимущество явно было на стороне Меркора. Бедный Сестикан, подмятый двумя огромными драконами, ревел в бессильной ярости. Крепкий запах мускуса, исходящий от драконьих самцов, поднялся над схваткой.
Толпа испуганных и сердитых хранителей окружила дерущихся, они громко вопили, выкрикивая имена сражающихся драконов и пытаясь помешать всем остальным к ним присоединиться. Фенте и Верас, самки меньшего размера, чем Синтара, с любопытством вытянули шеи и, игнорируя своих хранителей, отважились приблизиться на опасное расстояние. Балипер, хлеставший алым хвостом, бродил вокруг места столкновения, отгоняя людей подальше и возмущенно рыча.
Схватка закончилась так же внезапно, как и началась. Меркор откинул золотую голову, а затем выбросил ее вперед, раскрыв челюсти. Послышались крики хранителей и встревоженный рев наблюдающих драконов: смерть Кало от облака ядовитой кислоты уже казалась неминуемой. Однако в последний момент Меркор захлопнул челюсти, резко опустил голову и выплюнул на уязвимое горло Кало всего лишь одну каплю яда. Сине-черный дракон закричал от боли и ярости. Тремя мощными ударами крыльев Меркор поднялся в воздух и опустился в стороне от Кало, приблизительно на расстоянии длины корабельного корпуса. Кровь струилась из длинной раны на ребрах, медленно заливая его золотистые чешуйчатые бока. Огромный дракон тяжело дышал, ноздри его раздувались, чешуя переливалась разными цветами, а защитные гребни вокруг глаз были высоко подняты. Он хлестнул хвостом, и запах агрессии наполнил воздух.
Едва Меркор отпустил Кало, тот перекатился на лапы. Рыча от бессильной злобы и унижения, он сразу направился к реке — смыть кислоту, пока она не проникла глубже. Карсон, хранитель Плевка, побежал вслед за Кало, призывая того остановиться и позволить ему осмотреть рану. Но черный дракон не обратил на человека никакого внимания. Ранкулос, избитый и ошеломленный, но не получивший никаких серьезных повреждений, пошатываясь, вскочил. Поднявшись на лапы, он потряс крыльями, а потом сложил их медленно, как если бы они болели. Затем, отчаянно пытаясь сохранить остатки собственного достоинства, Ранкулос похромал прочь от места схватки, где драконы вытоптали всю траву.
Отойдя в сторону от Кало, Меркор угрожающе прорычал:
— Не забывай, что я мог убить тебя! Всегда помни об этом, Кало!
— Ах ты, отродье ящерицы! — огрызнулся темный дракон, однако продолжил отступать к ледяной реке.
Синтара отвернулась от них. Ее удивило, что все закончилось так быстро. Вообще-то, у драконов было принято и драться, и спариваться в воздухе. Умей самцы летать, битва могла бы длиться несколько часов, возможно даже целый день, и в результате участники схватки разошлись бы, истекающие кровью и обожженные кислотой. На мгновение родовая память о таких состязаниях захватила ее сознание, и сердце Синтары забилось от восторга. Самцы сражались бы за ее расположение, и в конце, когда остался бы только один, даже тогда он еще должен был принять ее вызов и доказать, что подходит драконице в полете, прежде чем предъявить права на то, чтобы спариться с ней. Они взмыли бы в воздух, поднимаясь все выше и выше, самец пытался бы повторить ее петли, резкие спуски и мощные подъемы. И если бы он преуспел, если бы ему удалось подойти достаточно близко, чтобы поравняться с королевой, только тогда их тела бы слились воедино, а крылья стали бы двигаться синхронно…
— СИНТАРА!
Рев Меркора отвлек ее от размышлений. И не только она одна обернулась узнать, что ему нужно. Все драконы и хранители, находившиеся на лугу, смотрели на них.
Огромный золотой дракон поднял голову и резко, с отчетливым хлопком распахнул крылья. Волна его свежего запаха смешалась с ветром.
— Ты не должна начинать того, что не можешь закончить, — упрекнул ее Меркор.
Синтара смотрела на него, чувствуя, как от ярости ее чешуя становится ярче.
— Это не имело к тебе никакого отношения, Меркор. Полагаю, тебе не стоило вмешиваться в то, что тебя не касается.
Он раскинул крылья шире и поднял тело еще выше на мощных лапах.
— Я буду летать. — Он не рычал, но даже так его слова были ясно слышны сквозь дождь и ветер. — Как и ты. И когда придет время для брачных игр, я одержу верх. И ты будешь моей.
Она воззрилась на него, потрясенная. Немыслимо, чтобы самец держался с драконицей столь дерзко. Синюю королеву порадовало его заявление о том, что она будет летать, однако Синтара постаралась скрыть свои чувства. Молчание затягивалось, и, осознав, что все смотрят на нее в ожидании ответа, драконица разозлилась.
— Не говори ерунду, — неуверенно произнесла она. Ей даже не нужно было слышать презрительное фырканье Фенте, чтобы понять: столь слабое возражение никого не впечатлило.
Отвернувшись от всех, Синтара гордо направилась назад к лесу, под прикрытие редких деревьев. Ей все равно. Ее не волнуют ни наглость Меркора, ни насмешки Фенте. Сегодня там не произошло ничего стоящего ее внимания.
— Вряд ли это можно назвать славным сражением. — Она тихонько усмехнулась.
— Славное сражение — это то, чего ты пыталась добиться? — Тимара, эта бесцеремонная маленькая хранительница, внезапно догнала Синтару и побежала рядом.
Ее темные волосы свисали в беспорядке, в растрепанных косичках кое-где еще остались деревянные амулеты. Скатываясь с холма, она перемазала свой потрепанный плащ травой; на ногах у девчонки были самодельные ботинки из темной, плохо обработанной оленьей кожи, а вместо носков — какие-то разноцветные тряпки. За последнее время Тимара стала выше и тоньше, кости ее лица обозначились более четко. Крылья, которыми одарила свою хранительницу Синтара, слегка подрагивали под плащом на бегу. Несмотря на явную бестактность первого вопроса, голос девушки прозвучал озабоченно, когда она сказала:
— Остановись ненадолго и нагнись! Надо осмотреть твою шею в том месте, где Кало укусил тебя.
— Он не поранил меня. — Синтара и сама удивилась, что обсуждает такие вещи с простой смертной.
— Я хочу взглянуть: похоже, несколько чешуек вот-вот отвалятся.
— Я ничего не сделала, чтобы вызвать эту глупую склоку. — Синтара резко остановилась, опустила голову так, чтобы Тимара могла осмотреть ее шею, и разозлилась на себя: не хватало еще подчиняться воле человека. Ярость буквально клокотала внутри драконицы. Она даже хотела было, резко повернув голову, сбить Тимару с ног — якобы случайно, — но, чувствуя, как сильные руки девушки нежно расправляют растрепанные чешуйки, смягчилась. От хранительницы тоже есть польза.
— Ни одна из чешуек не оторвана до конца, но рано или поздно ты можешь их потерять.
Синтара ощутила огорчение хранительницы, пока та приводила ее в порядок. Хотя Тимара частенько грубила Синтаре, драконица знала, что девушка искренне беспокоится о ее здоровье и внешности. Любое оскорбление Синтары она принимала близко к сердцу. И настроение драконицы она тоже чувствовала.
Сосредоточившись на переживаниях девчонки, Синтара поняла, что их объединяет не только раздражение, но и обида.
— Ох уж эти мужчины! — неожиданно воскликнула Тимара. — Похоже, спровоцировать дракона на глупость не сложнее, чем человеческого самца.
Подобное замечание заинтересовало Синтару, хотя она и не подала виду. Вспомнив все, что знала о переживаниях девушки, драконица догадалась, по какой причине та не в духе, и заметила:
— Ну и глупо же ты себя ведешь! Решать тебе, а не им. Совокупись с обоими или вообще ни с кем. Покажи им, что ты королева, а не корова, ждущая, пока бык покроет ее.
— Я не выбрала ни одного из них, — ответила Тимара на вопрос, которого драконица ей не задавала.
Чешуя была разглажена, и Синтара продолжила свой путь к кромке леса. Тимара прибавила скорости, чтобы держаться рядом, размышляя на бегу:
— Я совершенно не хочу ничего менять; по мне, так пусть бы лучше все оставалось как раньше. Но, похоже, оба парня настроены решительно. — Тимара встряхнула головой, и ее косички взлетели вверх. — Татс — мой самый старый друг, я знала его еще в Трехоге, до того как мы стали хранителями. Он часть моего прошлого, воспоминаний о доме. И когда Татс настаивает на том, чтобы мы переспали, я не знаю, по какой причине он это делает: оттого, что любит меня, или просто потому, что я ему отказала. Я боюсь потерять его окончательно, если мы станем любовниками, — но у нас не сладится.
— Тогда спарься с Рапскалем, да и делу конец, — посоветовала драконица.
Тимара навевала на нее скуку. Неужели люди всерьез полагают, что драконам могут быть интересны подробности их жалких жизней? Да это все равно что беспокоиться о мошках или рыбах.
Но хранительница восприняла ее реплику как приглашение продолжить разговор.
— С Рапскалем? Нет, это невозможно. Я знаю, что, если выберу его себе в пару, это разрушит мою дружбу с Татсом. Рапскаль красивый и забавный… и немного странный. Но мне нравятся его странности. И мне кажется, что я ему и правда не безразлична. Когда он уговаривает меня переспать с ним, это не только ради мимолетного удовольствия. — Она встряхнула головой. — Но я не хочу совокупляться ни с кем из них. Вернее, не совсем так. Вообще-то, я была бы не против попробовать плотские утехи, но ведь нельзя же действовать бездумно, надо принимать в расчет, насколько это может все осложнить. Я боюсь забеременеть и не хочу принимать необдуманных решений. Если я выберу одного парня, то потеряю при этом второго? Я не знаю, как поступить…
— Ты мне наскучила, — остановила ее Синтара. — Есть гораздо более важные дела, которыми ты должна заняться. Ты сегодня охотилась? У тебя есть для меня мясо?
От внезапной перемены темы разговора Тимара опешила.
— Нет еще. Я пойду попозже, когда дождь закончится, сейчас нет смысла отправляться в лес, — ответила она неохотно. Последовала пауза, и затем девушка коснулась еще одной опасной темы: — Меркор сказал, что ты обязательно полетишь. Ты пробовала? Ты тренировала крылья сегодня, Синтара? Надо разрабатывать мышцы, это единственное, что может…
— Я не собираюсь скакать по пляжу, как чайка с перебитым крылом. У меня нет желания выставлять себя на посмешище. — А еще меньше ей хотелось потерпеть неудачу, упасть в ледяную реку и утонуть. Или, как это однажды произошло с Балипером, переоценить свои возможности и рухнуть на кроны деревьев. Он в тот раз так сильно повредил крылья, что не мог сложить их, да еще вдобавок сломал коготь на левой передней лапе.
— Никто не смеется над тобой! Упражнения необходимы, Синтара. Тебе обязательно надо научиться летать, все драконы должны это уметь. Вы все выросли за время пути из Кассарика, и скоро я не смогу приносить достаточно дичи, чтобы прокормить тебя, даже несмотря на то, что ее здесь много. Тебе придется охотиться самой, а для этого нужно овладеть искусством полета. Разве ты не хочешь стать одним из первых драконов, который покинет землю? Или ты предпочитаешь оказаться последней?
Эти слова задели Синтару. Мысль о том, что более мелкие самки, Верас и Фенте, поднимутся в воздух раньше ее, была нестерпима. Вообще-то, этим чахлым тощим созданиям, возможно, даже будет легче взлететь. Гнев воспламенил кровь Синтары, а ее медные глаза — драконица знала это — от переполнявших ее чувств превратились в яростные водовороты. Она должна убить их, только и всего. Убить еще до того, как они унизят ее.
— Или ты можешь взлететь раньше их обеих, — успокаивающе заметила Тимара.
Синтара резко обернулась и уставилась на хранительницу. Иногда той удавалось услышать мысли драконицы, а порой даже хватало наглости отвечать на них.
— Мне надоел дождь. Я хочу уйти под деревья.
Тимара кивнула, и, когда Синтара двинулась прочь, девушка покорно последовала за ней. Драконица обернулась только раз.
Ниже, у реки, остальные хранители горячо обсуждали, кто из драконов первым начал потасовку. Охотник Карсон, упрямо скрестив руки на груди, продолжал спорить с Кало. С темного самца стекала вода, он уже смыл с горла кислоту Меркора. Плевок, маленький серебряный дракон Карсона, угрюмо наблюдал за ними с безопасного расстояния. Синтара удивилась про себя, до чего же глуп Карсон. Большой сине-черный самец не слишком жаловал людей и, если его разозлить, мог разорвать охотника пополам.
Татс помогал Сильве обследовать длинные раны на ребрах Меркора, пока его собственная драконица, Фенте, ревниво когтила грязь и бормотала туманные угрозы. Ранкулос держал расправленным одно крыло, чтобы хранитель мог осмотреть его: похоже, тут как минимум сильный ушиб. Покрытый грязью Сестикан уныло звал своего хранителя, но Лектера нигде не было видно. Драка закончилась. Ненадолго они стали драконами, соперничающими за внимание самки, а теперь снова ведут себя как глупая скотина. Синтара презирала их, но и себя тоже ненавидела. Не стоило никого провоцировать. Эта схватка только заставила ее вспомнить о том, чего все они, включая и саму синюю королеву, были лишены.
«А ведь все могло сложиться иначе», — подумала она и мысленно перечислила роковые случайности, повлиявшие на их судьбу, одно событие за другим. Если бы только драконы вылупились здоровыми и полноценными; если бы они были в лучшей форме, когда строили коконы для превращения из морских змеев в драконов; если бы двинулись к берегам окукливания на несколько десятилетий раньше; если бы раса Старших не вымерла; если бы извержение вулкана не уничтожило привычный мир. О, в былые времена драконы выходили из коконов уже способными к полету и к первому убийству, дающему силы. Не то что сейчас. Синтара чувствовала себя ярким осколком стекла, который выпал из прекрасной мозаики, изображающей Старших, старинные города с высокими башнями и драконов в полете. Выпал, чтобы одиноко лежать в грязи, оторванным от привычной среды, от всего, что некогда являлось его предназначением. Драконица понимала, что без того, навеки исчезнувшего мира в ее собственной жизни не было никакого смысла.
А ведь Синтара пыталась подняться в воздух, причем не однажды, однако благоразумно помалкивала об этом. Тимаре незачем знать о ее многочисленных унизительных провалах. Синтару буквально сводило с ума, что полоумная Хеби уже научилась летать и самостоятельно охотиться. С каждым днем красная самка становилась все больше и сильнее, а ее хранитель, Рапскаль, без устали восхвалял свою «любимую девочку, редкостную умницу и красавицу». Он придумал глупую песню — так, нескладные стишки, никакой поэзией там даже и не пахло — и громко распевал ее каждое утро, пока обихаживал свою драконицу. Синтаре хотелось откусить ему голову. Хеби могла сколько угодно прихорашиваться и раздуваться от гордости, она все равно оставалась тупой коровой.
— Если бы ты научилась летать, это могло бы стать лучшей местью всем прочим драконам, — снова подала голос Тимара, почувствовав ее настроение.
— Почему бы тебе самой не попробовать? — ядовито поинтересовалась Синтара.
Девушка ничего не ответила, но ее молчание было многозначительным.
Синтара не сразу сообразила, что это означает. А когда поняла, то была поражена.
— Что? Ты уже пыталась, не так ли? Ты пробовала летать?
Тимара не смотрела на драконицу, пока они брели через луг в сторону леса. По долине были разбросаны небольшие каменные домики, почти у всех них стены были разрушены, а крыши провалились, но часть строений хранители успели восстановить. Когда-то здесь была деревушка, в которой жили ремесленники, торговцы и прочие люди, обслуживавшие Старших. Сами же Старшие обитали в сверкающем городе на другой стороне бурной реки. Интересно, знает ли об этом Тимара? Скорее всего, нет.
— Ты ведь сама сделала так, что у меня выросли крылья, — наконец ответила девушка. — А раз уж они есть и мне приходится терпеть из-за этого неудобства — обычную рубашку теперь не наденешь, а плащ вечно падает со спины, так что любой ветерок пронизывает насквозь, — то должна же быть от них хоть какая-то польза. Да, я пробовала взлететь. А Рапскаль помогал мне. Он говорит, что однажды у меня непременно получится. Пока все, чего я добилась, — это разбитые при падении колени и содранная кожа на руках. Я не смогла подняться в воздух. Тебя это радует?
— Меня это не удивляет.
Если уж говорить начистоту, неудачи Тимары и впрямь порадовали Синтару. Человек не должен летать, когда драконы не могут! Да пусть хоть тысячу раз расшибет колени и наставит себе синяков. А если Тимара взлетит первая, драконица просто-напросто съест ее! Голод подступил к горлу, и Синтара пришла в себя. Нет, ни в коем случае нельзя давать девчонке почувствовать эти свои мысли — по крайней мере, пока та не вернется с охоты.
— Я буду продолжать попытки, — тихо сказала Тимара. — И тебе тоже стоит проявить упорство.
— Сама делай что хочешь, а меня избавь от своих советов, — ответила драконица. — А сейчас лучше бы тебе захотеть пойти на охоту. Я голодна. — И она мысленно подтолкнула хранительницу.
Тимара сощурилась, почувствовав, что драконица использовала чары. Не важно. Ее все равно будет преследовать непреодолимая тяга пойти на охоту. Понимание того, откуда взялось это желание, не ослабит его.
Зимние дожди вызвали буйный рост растительности. Высокая мокрая трава цеплялась за ноги, пока Синтара с девушкой брели сквозь нее. Они взобрались вверх по склону, и теперь их манил открывшийся взору лес впереди. Там можно было хоть как-то укрыться от дождя, несмотря на то что многие деревья сбросили листья. Лес казался Синтаре и знакомым и чужим одновременно. Ее личный опыт ограничивался непроходимыми дебрями Дождевых чащоб, тогда как наследственная память свидетельствовала о близком знакомстве предков с такими лесами. Названия деревьев — дуб и береза, ольха и ясень — одно за другим всплывали в голове.
Да, драконам были известны такие деревья, такие леса и даже конкретно это место. Но они редко задерживались тут зимой, когда льют бесконечные ледяные дожди. В это время года драконы улетали в самое сердце пустыни, чтобы греться там на раскаленном песке. Или скрывались в убежищах, построенных для них Старшими, — хрустальных залах с подогреваемыми полами и купальнями, наполненными горячей водой. Синтара обернулась, чтобы посмотреть через реку на легендарный город Старших. Они проделали такой долгий путь, а Кельсингра, увы, все еще оставалась вне досягаемости. Бурная река была глубокой и коварной. Ни один дракон не смог бы переплыть ее. Единственным способом попасть домой было перелететь на ту сторону.
Древний город Старших сохранился практически нетронутым, точь-в-точь в таком виде, как рисовала его наследственная память. Даже сейчас — под хмурым небом, сквозь пелену дождя — высокие здания из черно-серебряного камня мерцали и манили к себе. Когда-то там жили прекрасные, покрытые чешуей Старшие, друзья и слуги драконов. Они одевались в яркие одежды и украшали себя золотом, серебром и сверкающей медью. Широкие улицы, впечатляющие строения — все это было рассчитано не только на самих Старших, но и на драконов, которые частенько их навещали.
Там была украшенная статуями площадь, вымощенная чудесными плитами, которые зимой давали тепло, хотя, похоже, теперь эта часть города исчезла в гигантской трещине, поглотившей древние дороги и башни Кельсингры. Раньше здесь располагались бани с бассейнами, наполненными горячей водой, где Старшие вместе с драконами пережидали непогоду. Кроме того, предки Синтары купались в громадных медных ваннах с благовонным маслом, дарившим чешуе чудесный блеск и делавшим когти прочнее.
И там также было… что-то еще. Синтара никак не могла вспомнить, что именно. Похожее на воду, но не вода. Что-то восхитительное, нечто такое, что даже сейчас сверкало, переливалось и настойчиво звало ее сквозь смутные воспоминания.
— На что ты смотришь? — спросила Тимара.
Синтара и не заметила, что замерла, уставившись на другой берег.
— Так, ни на что. На город, — сказала она и продолжила свой путь.
— Если бы ты научилась летать, то смогла бы перебраться через реку в Кельсингру.
— А если бы ты научилась соображать, то знала бы, когда стоит помолчать, — огрызнулась драконица.
Неужели эта глупая девчонка не понимает, как много она об этом думает? Каждый день. Каждый час. Вдруг магия дающих тепло плит до сих пор действует? А даже если и нет, здания могли послужить укрытием от бесконечных дождей. Не исключено, что в Кельсингре она наконец-то почувствовала бы себя настоящим драконом, а не змеей с лапами.
Они дошли до кромки леса. Налетевший порыв ветра стряхнул на них холодные капли с веток деревьев. Синтара недовольно фыркнула.
— Немедленно иди охотиться, — велела она девушке и мысленно усилила приказ.
Ее хранительница развернулась и с обиженным видом поплелась с холма обратно. Синтара не потрудилась даже проводить девчонку взглядом. Еще чего не хватало! Обеспечивать драконицу пищей — это долг Тимары. Хранители для того и нужны. А иначе какой вообще прок от людишек?

— Карсон!
Охотник сделал в сторону Седрика успокаивающий жест, подняв руку с раскрытой ладонью. Карсон неподвижно стоял напротив черно-синего дракона. Он ничего не говорил, просто упрямо смотрел ему в глаза. Карсон был крупным мужчиной, но на фоне гигантского Кало выглядел детской игрушкой, которую разъяренный дракон мог запросто втоптать в землю или, обдав своим ядовитым дыханием, обжечь до костей. И Седрик ничего не смог бы с этим поделать. Его сердце так отчаянно колотилось в груди, что он не мог даже толком вздохнуть. Юноша обхватил себя руками, дрожа от холода и страха. Зачем Карсон так рискует собой?
Не бойся, я буду тебя защищать . — Релпда, драконица Седрика, толкнулась в его мысли и легонько боднула хранителя тупым носом.
Он быстро повернулся и положил руку ей на загривок, успокаивая точно так же, как пытался успокоить самого себя. У маленькой медной самки не было ни единого шанса против Кало, выступи она на стороне Седрика. Ни в коем случае нельзя сейчас бросать огромному дракону вызов, ибо это может спровоцировать его на необдуманные и жестокие действия. Хотя Седрик и не был хранителем Кало, сейчас он, как и все прочие, чувствовал исходившие от него волны ярости и обиды.
— Давай отойдем в сторонку, — предложил юноша медной драконице и слегка подтолкнул ее.
Но Релпда даже не шелохнулась. Когда Седрик посмотрел на нее, ему показалось, что ее глаза вращаются — большие, темно-синие, с редкими серебряными проблесками. О нет — она решила, что Кало угрожает ее хранителю!
Карсон заговорил спокойно, без злости. Его мускулистые руки были скрещены на груди, но жест этот не выглядел угрожающим. Темные глаза под тяжелыми бровями казались почти добрыми. Непогода растрепала его волосы и унизала каплями воды подстриженную рыжую бороду. Однако охотник не обращал ни малейшего внимания на дождь и ветер, точно так же как и на то, что дракон значительно сильнее его. Непохоже было, что Карсон боится с трудом сдерживающего ярость Кало.
Он говорил медленно, и его низкий голос звучал ровно:
— Кало, тебе нужно успокоиться. Я уже послал людей на поиски Дэвви. Твой хранитель скоро будет здесь, чтобы позаботиться о твоих ранах. Но ты должен перестать угрожать всем подряд.
Сине-черный дракон пошевелился, и под дождем его чешуя сверкнула серебром. Во взгляде Кало вспыхнули и закружились малахитовые разводы, и казалось, будто сами его глаза принялись вращаться. Седрик взирал на происходящее со смесью восхищения и ужаса. Карсон стоял слишком близко к дракону, и, если бы тот вдруг решил броситься на человека или плюнуть в него ядом, даже быстрая реакция не спасла бы охотника от смерти. Седрик набрал в легкие воздуха, собираясь умолять Карсона отступить, но затем передумал и лишь сжал зубы. Нет, это все равно бесполезно. Карсон знает, что делает, и последнее, что ему сейчас нужно, — это отвлекаться на любовника.
Седрик услышал за спиной топот бегущих ног и, обернувшись, увидел, как Дэвви на всех парусах несется в их сторону. Щеки юного хранителя раскраснелись, а волосы развевались вокруг лица и плеч. Лектер бежал рядом с ним по влажной луговой траве, похожий на мокрого ежа. Шипы у него на шее переходили в гриву на спине, в точности повторяя гриву его дракона, Сестикана. Хранитель уже не мог скрывать их под рубашкой. Шипы были синие с оранжевыми крапинками и встопорщились, пока Лектер, отчаянно пыхтя, пытался не отставать от Дэвви.
Дэвви набрал воздуха и закричал:
— Кало! Я здесь! В чем дело, Кало? Ты ранен? Что случилось?
Лектер свернул в сторону, направляясь к Сестикану.
— Где ты ходишь? — поинтересовался его дракон капризно и зло. — Смотри, я ушибся и весь перемазался в грязи. А ты не уделяешь мне внимания.
Дэвви подбежал прямо к своему огромному дракону, то ли не заметив, то ли не испугавшись того, что его питомец пребывал в ярости. Как только парень появился на лугу, все внимание Кало сосредоточилось на нем.
— Почему тебя не было рядом, чтобы позаботиться обо мне? — взревел дракон с упреком. — Смотри, как меня обожгли! Твое безразличие могло стоить мне жизни! — Кало задрал голову, чтобы продемонстрировать кровоточащую рану на горле, там, куда попал яд Меркора. Она была размером с блюдце.
Седрик вздрогнул от подобного зрелища, а Дэвви побледнел как мертвец.
— Ох, Кало! Надеюсь, все обойдется? Мне так жаль! Я был на реке, проверял, не попалось ли что в ловушки для рыбы!
Седрик знал про эти ловушки. Он видел, как Карсон и Дэвви устанавливали их вчера. Две корзины, закрепленные на концах жерди, вращающейся благодаря течению, должны были зачерпывать рыбу из реки и сбрасывать ее по желобу в плетеную вершу. У Карсона и Дэвви ушло несколько дней на то, чтобы соорудить это приспособление. Если их задумка сработает, они собирались построить еще несколько таких ловушек. Ежедневно добывать пропитание для такого количества драконов — тяжкий труд, а тут будет хоть какое-то облегчение.
— Не проверял он никакие ловушки, — тихо сказал Карсон, подходя к Седрику.
Кало присел на траву, а Дэвви взволнованно охал, осматривая расправленные крылья дракона в поисках других повреждений. Лектер с виноватым видом вел Сестикана к реке — мыться.
Седрик заметил, как парень украдкой застегнул пряжку на ремне. Карсон недовольно покачал головой, а Седрик ухмыльнулся.
— Да уж, похоже, эта парочка занималась совсем другим, — констатировал он.
Однако Карсон в ответ бросил на него взгляд, который мигом стер усмешку с его лица.
— Что такое? — спросил юноша, озадаченный суровым видом охотника.
Карсон заговорил тихим голосом:
— Мы не можем допустить этого, Седрик. Не дело, что оба парня так себя ведут.
— Что?! Не можем допустить, чтобы они были вместе? Но если мы запретим им это, то сами превратимся в лицемеров! — Седрика больно ранили слова Карсона. Он что, ожидает, что мальчики станут скрывать, что без ума друг от друга? Осуждает их за то, что они не таятся?
— Я вовсе не это имел в виду. — Карсон положил руку любовнику на плечо и развернул его, уводя прочь от Кало. — Они всего лишь мальчишки и, безусловно, нравятся друг другу, но в основном думают о плотских утехах. У них все не так серьезно, как у нас с тобой. Я хотел сказать, что ребята должны быть более ответственными, думать в первую очередь о работе, а развлечения могут и подождать.
Мужчины начали взбираться на холм по мокрой траве. Релпда прошла за ними несколько шагов, а затем внезапно развернулась и направилась к берегу реки.
— Не так серьезно, как у нас с тобой. — Седрик с нежностью повторил слова любовника.
Карсон покосился на него и кивнул, легкая улыбка приподняла уголки его губ и разожгла пожар в животе у Седрика. Юноша очень надеялся, что направление, выбранное Карсоном, означало, что они идут к дому. Небольшое холодное строение с каменными стенами и выложенным плитками полом было немногим лучше пещеры, но крыша, по крайней мере, спасала от дождя, а в каминной трубе была хорошая тяга. Если разжечь в очаге огонь, там было почти тепло. Почти. И тут на ум ему пришли иные способы согреться.
Как будто отвечая на мысли Седрика, Карсон сказал:
— Есть работа, которая не может ждать. Нам нужно пойти в лес и поискать сухой хворост. Зеленые ветки, которые ты вчера пытался разжечь, только дымили и совсем не давали тепла. — Он обернулся на Дэвви и Лектера.
Кало склонился к земле, вытянув шею так, чтобы Дэвви мог осмотреть ожог от кислоты. Прикосновения хранителя успокоили огромное создание, дракон выглядел почти умиротворенным.
— Он гораздо больше подходит Кало, чем Грефт, — заметил Седрик.
— Вернее, подходил бы больше, если бы хорошенько старался. — Карсону, который любил Дэвви как родного сына и предъявлял ему по-отцовски высокие требования, всегда было трудно похвалить паренька. Он отвернулся и покачал головой. — Я понимаю, что они с Лектером друг от дружки без ума, но это не повод пренебрегать своим долгом. Мужчина в первую очередь думает о выполнении обязанностей и только потом об удовольствиях. А Дэвви уже достаточно взрослый, чтобы понимать подобные вещи. Успех всей экспедиции зависит от того, насколько честно каждый из нас будет тянуть свою лямку. Когда придет весна или когда нам доставят новые припасы, тогда Дэвви сможет расслабиться и побаловать себя. Но не раньше. У каждого из ребят есть свой дракон, о котором нужно заботиться каждый день, и им следует всегда помнить об этом.
Седрик знал, что Карсон не хотел упрекать его. Однако временами он особенно остро чувствовал, что не умеет делать ничего полезного. «Никчемный, словно вымя у быка», — говорил о таких людях его отец.
«Это не моя вина, — успокаивал он себя. — Просто здесь я как рыба без воды. Если бы вдруг Карсон перенесся в общество, к которому я привык в Удачном, он бы тоже оказался не в своей тарелке и почувствовал себя бесполезным». Да, Седрик мог без труда выбрать вино для банкета или дать портному указания, как лучше подогнать камзол, но при этом совершенно не умел правильно махать топором, чтобы превратить сухое полено в дрова, и не разбирался в том, как следует разрезать убитое животное на куски, чтобы оно поместилось в горшок. Но действительно ли это его недостаток? Сам Седрик так не думал. Он вовсе не был бесполезным неумехой, просто оказался вне привычной среды. Он посмотрел вокруг — на склон дождливого холма и мрачный лес. Да уж, так далеко от своей среды обитания, что дальше просто некуда.
И он страдал от этого. Седрик с тоской вспомнил Удачный. Шум и болтовня торгового квартала, широкие мощеные городские улицы, ухоженные особняки, таверны и чайные на каждом углу! Открытые площади рынков и прохладная тень городских садов! Что бы подумал портной Джефдин, если бы увидел своего лучшего клиента в лохмотьях? Седрику вдруг до дрожи захотелось горячего глинтвейна в красивом изящном кувшине. Чего бы он только, кажется, сейчас не отдал за единственное блюдо, приготовленное не на костре! За стакан хорошего вина, кусочек свежевыпеченного хлеба! Даже за миску горячей каши со смородиной и медом! До чего же ему надоели дичь, рыба и черемша. Кто бы знал, как он мечтает даже не о десерте, а о чем-нибудь хоть немного сладком. Он пошел бы на любые жертвы ради одного-единственного полноценного ужина: чтобы блюда были приготовлены по всем правилам кулинарного искусства и поданы на тарелке, а стол застелен скатертью!
Он взглянул на идущего рядом Карсона. Его щеки над аккуратно подстриженной бородой разрумянились, а в темных глазах сквозила озабоченность. Сразу вспомнилась недавняя сцена: Карсон с закрытыми глазами сидит на низеньком табурете, похожий на разомлевшего кота, пока Седрик, ловко орудуя ножницами и маленьким гребнем, подравнивает ему бороду. Охотник неподвижен и покорен, он поворачивает голову, только когда Седрик просит об этом, восхищенный и как будто согретый его вниманием. Увидев, как сильный мужчина подчиняется его прикосновениям, Седрик почувствовал себя настоящим мастером. Он и буйную гриву ему подровнял, совсем чуть-чуть. Странно сказать, но для Седрика большая часть привлекательности охотника заключалась в его дикости. Он улыбнулся и вздрогнул, от приятного воспоминания волоски на шее и руках встали дыбом. Что ж, пожалуй, в этой глуши есть кое-что, ради чего Седрик отказался бы от возвращения в Удачный.
Он коснулся плеча Карсона, пока они шли рядом. Карсон усмехнулся и вдруг поднял руку и обнял молодого любовника. Он сделал это без колебаний, и сердце Седрика радостно подпрыгнуло. Гест никогда бы не выказал ему столь явное расположение на людях. Да и наедине тоже, если уж быть до конца честным. Карсон обнял Седрика крепче, и тот склонился к нему. Так они и шли. Охотник был крепок и мускулист, и это было все равно что опираться на дуб. Седрик и сам улыбнулся подобному сравнению: похоже, он уже начинает привыкать к жизни здесь, в глуши. Грубый плащ и непокорная шевелюра Карсона пахли дымом костра и настоящим мужчиной. Серебряные блики чешуек уже стали появляться в уголках его глаз: дракон изменял своего хранителя. И Седрику нравилось, как это выглядит.
Карсон потер его плечо:
— Ты замерз. Почему не надел плащ?
Тот плащ, в котором Седрик отправился в путешествие, давно сгинул в кислотных водах реки Дождевых чащоб. Предмет одежды, о котором говорил Карсон, был грубо выделанной оленьей шкурой с шерстью. Карсон сам снял ее с убитого животного, обработал и обрезал, придав определенную форму. Этот так называемый плащ завязывался на шее кожаными ремешками, которые тоже пришил Карсон. Седрик привык к мягким мехам на тканых подкладках. А этот наряд, немного жесткий, цвета сливок со стороны кожи, скрипел на ходу. Да и оленья шерсть была жесткой и топорщилась.
— Он такой тяжелый, — ответил Седрик виновато. Он не стал упоминать, что и пах новый плащ… ну, в общем, как оленья шкура.
— Тяжелый, это правда. Но зато он защитил бы от дождя, и тебе было бы теплее.
— Теперь уже в любом случае слишком далеко за ним возвращаться.
— Да уж. Ладно, будешь собирать хворост — мигом согреешься.
Седрик не стал говорить, что знает более приятный способ согреться им обоим. Он не был ленив, но не любил тяжелый физический труд, к которому Карсон привык с детства. До того как Элис втравила его в это безумное путешествие вверх по реке Дождевых чащоб, Седрик вел жизнь, приличествующую торговцу Удачного, хотя их семья и не была особо зажиточной. Он усердно работал — но головой, а не руками! Он вел учет расходов по дому и занимался многочисленными контрактами, которые Гест Финбок заключал от своего имени.
Он заботился о гардеробе Геста и составлял расписание деловых встреч. Он передавал указания Геста его слугам и разбирался с их вопросами и жалобами. Он записывал даты прибытия кораблей в гавань и отбытия их из Удачного, чтобы быть уверенным: Гест Финбок получит лучшие товары и сумеет первым пообщаться с новым купцами. Седрик был необходим Гесту для того, чтобы его хозяйство и дела шли гладко. Важен. Незаменим.
Но тут язвительная усмешка Геста, всплывшая перед мысленным взором Седрика, мигом развеяла приятные воспоминания о тех временах. Хоть что-нибудь в его прошлой жизни было на самом деле таким, как он полагал? Седрик горько призадумался. Да, он хорошо разбирался в людях, отличался незаурядными деловыми качествами и умел устраивать все наилучшим образом. Но вот ценил ли Гест эти его таланты? Или просто наслаждался, пользуясь его молодым телом? И как только он, Седрик, сносил все те унижения, которым подвергал его любовник? Седрик прикрыл глаза от струй дождя. А может, прав был отец, называя его никчемным хлыщом, годным лишь на то, чтобы щеголять в красивой одежде, за которую платил его наниматель?
— Эй, ты куда улетел? Вернись! — Карсон нежно потряс его за плечо. — Когда у тебя вдруг появляется такой взгляд, это не сулит ничего хорошего ни одному из нас. Все уже в прошлом, Седрик. Давно закончилось, так или иначе. Так что переверни страницу и перестань мучить себя.
— Я заслужил это, поскольку был круглым дураком, — отозвался Седрик.
Карсон покачал головой, и в голосе его прозвучало нетерпение:
— Тогда перестань мучить меня. Когда я вижу на твоем лице подобное выражение, то понимаю, что ты думаешь о Гесте. — Он вдруг замолчал, как будто собирался сказать что-то еще, но передумал. Спустя мгновение охотник с наигранной улыбкой поинтересовался: — Ну, и что напомнило тебе о нем на этот раз?
— Я вовсе не скучаю по Гесту, Карсон, если ты это имеешь в виду. И не мечтаю о том, чтобы вернуться к нему. Мне очень хорошо с тобой. Я счастлив, правда.
Охотник скептически пожал плечами:
— Но не настолько счастлив, чтобы перестать думать о Гесте. — Он кивнул и насмешливо посмотрел на юношу. — Мне кажется, что он не слишком хорошо с тобой обращался. И я не понимаю, почему этот человек вообще возымел над тобой такую власть.
Седрик встряхнул головой, словно бы желая вытряхнуть оттуда все воспоминания о Гесте.
— Трудно объяснить. Он очень обаятельный. И неизменно получает желаемое, поскольку искренне верит, что заслуживает этого. Когда что-то идет не так, Гест никогда не признаёт свою вину. Он перекладывает ответственность на кого-то другого и просто отходит в сторону, какой бы серьезной ни была проблема. Возникает впечатление, что Гест может легко отмахнуться от любого нежелательного события, даже если сам его спровоцировал. Он просто неуязвим и непотопляем. Сколько раз казалось: вот теперь-то ему уж точно придется ответить за последствия… И вдруг бац — и совершенно неожиданно находится какой-то выход.
Карсон внимательно смотрел на Седрика своими темными глазами, пытаясь понять.
— И это все еще восхищает тебя?
— Нет, теперь уже нет! Тогда мне казалось, что Гесту сопутствует невероятная удача. Сейчас, когда я оглядываюсь назад, то вижу, что он просто очень ловкий и беспринципный тип, виртуозно умеющий перекладывать вину на других. А я, со своей стороны, разрешал ему делать это. И довольно часто. Так что на самом деле я думаю не о Гесте. Я размышляю о своей жизни в Удачном, о том, в кого он меня превратил… или, скорее, в кого я позволил себе превратиться. — Седрик пожал плечами. — Разумеется, гордиться тут нечем. Я стыжусь того, что сделал, пока был вместе с Гестом, и того, что собирался совершить. Но в каком-то смысле я по-прежнему все тот же человек и не знаю, как измениться.
Карсон посмотрел на него искоса и широко улыбнулся:
— О, ты изменился. Поверь мне, парень, ты очень даже изменился.
Они вышли на опушку леса. Голые деревья на границе леса почти не защищали их от бесконечного дождя. Выше, на холме, росли вечнозеленые деревья, которые стали бы лучшим укрытием, но здесь было больше мертвых стволов и опавших веток для топлива.
Карсон остановился около ясеневой рощи. Он подготовил пару кожаных ремней, каждый с петлей на конце. Подавив вздох, Седрик взял свой. Он напомнил себе о двух вещах: во-первых, во время работы ему становилось теплее; а во-вторых, когда он держался наравне с Карсоном, то больше уважал себя. «Будь мужчиной», — сказал он себе и разложил ремень на земле, как учил его охотник. А тот уже начал таскать хворост и складывать его на ремень. Иногда этот здоровяк ломал ветку о колено, чтобы ее было удобнее нести. Как-то Седрик тоже попробовал, но в результате заработал такой здоровенный синяк, что Карсон пришел в ужас и запретил ему делать это впредь.
— Надо будет потом вернуться с топором и повалить парочку вон тех огромных елей. Мы можем срубить их и оставить сохнуть до конца лета. Тогда на следующий год у нас получатся отличные дрова, которые будут гореть всю ночь. Ну, что скажешь?
— Да, было бы неплохо, — без энтузиазма согласился Седрик, понимая, что это означает еще больше тяжелой работы.
Кроме того, перспектива заготавливать дрова впрок заставила юношу осознать, что следующий год он, возможно, тоже проведет здесь. Ютиться в какой-то лачуге, есть мясо, приготовленное на костре, и носить Са знает что. Год, второй, третий… Неужели ему суждено тут состариться? Кто-то из хранителей говорил, что изменения, через которые проводят их драконы, превратят их в Старших и значительно продлят срок жизни. Седрик взглянул на тонкие чешуйки на тыльной стороне запястья. Торчать тут сто лет подряд? Обитать в крохотной избушке и заботиться о своей чудаковатой драконице — неужели таким будет смысл его существования? Когда-то Старшие казались ему изящными и прекрасными созданиями, жившими в удивительных городах, полных магии.
Вещи Старших, найденные в Дождевых чащобах при раскопках погребенных поселений, были загадочными: светящиеся самоцветы и ароматические камни, каждый со своим собственным сладким запахом. Графины, мигом охлаждавшие все, чем бы их ни наполнили. Джидзин — волшебный металл, который начинал светиться от прикосновения. Чудесные колокольчики, играющие на ветру никогда не повторяющиеся мелодии. Камень, хранящий воспоминания, разделить которые можно, прикоснувшись к нему… Так много поразительных предметов принадлежало Старшим. Но этот народ давно исчез с лица земли. И если Седрик и остальные хранители станут наследниками Старших, то они, без сомнения, окажутся гнилой ветвью семейного древа: хранители драконов, которые едва ли смогут летать, лишенные магии Старших, влачащие жалкое существование в самых примитивных условиях.
Порыв ветра окатил его душем холодных капель, пролившихся с голых веток над головой. Седрик со вздохом стряхнул их со своих штанов. Ткань истончилась и обтрепалась, превратившись в лохмотья.
— Мне нужны новые штаны.
Карсон протянул мозолистую руку и взъерошил его мокрые волосы.
— Тебе и шляпа тоже нужна, — заметил он буднично.
— И из чего, интересно, мы ее сделаем? Из листьев? — Седрик постарался, чтобы вопрос прозвучал иронически, а не горько. Карсон. У него есть Карсон. Лучше уж жить здесь, но с этим человеком, чем в удачнинском особняке, но без него.
— Нет. Из коры, — спокойно пояснил охотник. — Если нам удастся найти нужный сорт дерева. Помнится, в Трехоге жила одна мастерица, так она разделяла кору на волокна, а затем плела из них нечто вроде ткани, которую пропитывала смолой, чтобы сделать водонепроницаемой. Она изготавливала из этого материала шапки и, кажется, плащи. Сам я, правда, ни разу ничего не покупал у нее. Но, принимая в расчет наши нынешние обстоятельства, почему бы и не попробовать? Не думаю, что у меня осталась хоть одна целая рубашка или пара штанов.
— Из коры, — повторил Седрик насмешливо. Он попытался представить себе, как такая шляпа будет выглядеть, и решил, что лучше уж ходить с непокрытой головой. — Может, капитан Лефтрин привезет из Кассарика ткань? А до тех пор я постараюсь как-нибудь обходиться тем, что есть.
— Мудрое решение, поскольку деваться нам все равно некуда. — Подобная реплика в устах Геста была бы полна уничижительного сарказма. Однако у Карсона это прозвучало как добродушная шутка: человек искренне беспокоился о трудностях, которые им предстояло перенести вместе.
Ненадолго оба погрузились в задумчивое молчание. Карсон собрал солидную кипу хвороста. Он затянул ремень на вязанке и приподнял ее для пробы. Седрик с трепетом окинул взглядом свою вязанку: похоже, тяжелая, да и палки наверняка будут колоть его, а спина сегодня ночью опять разболится. А тут еще Карсон заботливо добавил несколько палок к его куче, увеличив ее в размерах. Седрик попытался подумать о чем-нибудь приятном. И предположил вслух:
— Когда Лефтрин вернется из Кассарика, он ведь, наверное, привезет нам вместе с остальными грузами и новую одежду?
На что Карсон сказал, затягивая ремень:
— Многое будет зависеть от того, заплатит ли ему Совет все, что должен, или нет. Мне кажется, торговцы будут тянуть время. Но даже если они и заплатят, то капитан сможет привезти только те товары, которые имеются в Кассарике и, возможно, в Трехоге. В первую очередь это, разумеется, будет продовольствие. Затем надо будет пополнить запасы дегтя, лампового масла, свечей, ножей и охотничьих луков. То есть всего того, что поможет нам самим позаботиться о себе. Одеяла, полотно и тому подобные вещи будут на последнем месте. Это всегда стоило в Кассарике очень дорого. На болотах нет пастбищ, а стало быть, там нельзя разводить овец. Неудивительно, что, обнаружив здесь луга, капитан Лефтрин так воодушевился и решил заказать в Удачном скот. Однако стоит иметь в виду, что пройдут месяцы, прежде чем животные прибудут, и Смоляному придется вернуться за ними, совершив еще один рейс.
Как-то вечером, несколько дней тому назад, капитан Лефтрин собрал их всех на палубе Смоляного. Он сообщил, что отправляется обратно в Кассарик и Трехог, чтобы купить столько припасов, сколько сможет. Он доложит Совету торговцев Дождевых чащоб, что все обязательства по договору полностью выполнены, и заберет свои и их деньги. Если хранители хотят, чтобы он привез из Кассарика что-то особенное, пусть предупредят заранее, и он попытается достать это. Двое хранителей сразу сказали, что их заработки следует отдать семьям, остальные попросили передать родственникам послания. Рапскаль объявил, что намерен потратить все свои деньги на конфеты и пряники, поскольку он страшный сладкоежка.
Хохот не стихал до тех пор, пока Лефтрин не поинтересовался, не хочет ли кто-нибудь отправиться обратно в Трехог. Повисла тишина, хранители обменивались озадаченными взглядами. Обратно в Трехог? Оставить связанных с ними драконов и вернуться к жизни отщепенцев среди собственного народа? Если уж их сторонились еще до отъезда, то что же обитатели Дождевых чащоб подумают о них теперь? Долгое пребывание рядом с драконами не уменьшило странности в их внешнем виде. Совсем даже наоборот: чешуи и шипов стало больше, а у Тимары и вовсе появилась пара прозрачных крыльев. Похоже, теперь драконы направляли происходившие с ними метаморфозы, так что перемены были более приятными для глаз, но при этом почти все хранители уже мало походили на людей. Никто из них не смог бы вести прежнюю жизнь.
Правда, Элис не была связана с драконом и выглядела как человек, но Седрик знал, что она тоже не поедет домой. В Удачном ее не ожидало ничего, кроме позора. Даже если бы Гест пожелал принять жену обратно, она не вернулась бы в оковы фальшивого брака, где любви не было и в помине. С тех пор как Седрик рассказал ей всю правду об их отношениях с Гестом, она считала свой брачный контракт с богатым торговцем Финбоком недействительным. Она останется здесь, в Кельсингре, и будет ждать возвращения своего чумазого речного капитана. Хотя Седрик и не мог понять, что же так привлекало ее в этом мужчине, он вынужден был признать, что сейчас, поселившись в каменной лачуге с Лефтрином, Элис выглядела гораздо более счастливой, чем в ту пору, когда жила в роскошном особняке Геста.
А он сам?
Седрик окинул Карсона взглядом и мгновение просто смотрел на него. Охотник был простоватым крупным мужчиной, привлекательным на свой грубый манер. Гораздо сильнее, чем Гест когда-нибудь станет. И намного добрее, чем Гест когда-либо был.
Если подумать, сам Седрик тоже был счастливее, живя в каменной лачуге с Карсоном, чем прежде в особняке Финбока. В его жизни больше не было места лжи. В ней не было обмана. Зато появилась маленькая медная драконица, которая любила его. И тоска Седрика по Удачному разом поблекла.
— Чему ты улыбаешься?
Седрик помотал головой, а затем честно ответил:
— Карсон, я так счастлив с тобой!
Улыбка искренней радости осветила лицо охотника, когда он услышал эти слова:
— А я счастлив с тобой, парень из Удачного. И мы оба будем еще счастливее сегодня ночью, если хорошенько управимся с этим хворостом. — Карсон наклонился, подхватил вязанку за ремень и вскинул на плечо. Он легко разогнулся и ждал, что Седрик сделает то же самое.
Седрик повторил его движения и с кряхтением взвалил свою вязанку на плечо. Он смог разогнуться, только сделав два неловких шага, чтобы удержаться на ногах.
— О всемогущий Са, до чего же тяжело!
— Да уж, тяжело. — Охотник ухмыльнулся. — Это в два раза больше того, что ты смог бы унести месяц назад. Я тобой горжусь. Пойдем.
Он им гордится! До чего же приятно было такое слышать.
— Я и сам собой горжусь, — пробормотал Седрик и пошел следом за Карсоном.

Седьмой день месяца Надежды, седьмой год Вольного союза торговцев 
От Детози, смотрительницы голубятни в Трехоге, — Рейалу, исполняющему обязанности смотрителя голубятни в Удачном 

Дорогой племянник! 
Мы с Эреком от души советуем тебе впредь сдерживать свой нрав и проявлять самообладание. Не позволяй Киму спровоцировать тебя на гнев или обвинения, которые мы не сможем доказать. Нам уже не впервые приходится вести с ним неприятную переписку. Я по-прежнему считаю, что Ким получил должность смотрителя голубятни, дав взятку. Но если так, то, похоже, у этого типа есть друзья в Совете Кассарика, который утвердил его продвижение по службе, и, подавая туда жалобы, мы ничего не добьемся. 
Я знаю нескольких подмастерьев Кима, потому что они учились у меня здесь, в Трехоге, и все еще поддерживаю с ними связь. Постараюсь потихоньку все у них разузнать. А ты пока что передай его послание своим наставникам, пусть сами решают, что с этим делать. Пока ты официально не получишь статус смотрителя голубятни, тебе будет трудно говорить с Кимом на равных. Мы с Эреком сомневаемся, что вообще следовало возлагать на тебя столь трудную задачу. 
Не переживай, на нынешний момент ты сделал все, что мог. И главное, ты очень способный мальчик и прекрасно умеешь обращаться с птицами. Мы с Эреком уверены, что все образуется. 
Теперь о хорошем. Две пятнистые быстрые голубки, которых ты послал нам в качестве свадебного подарка, нашли себе пары и теперь выводят потомство. Я с нетерпением жду дня, когда можно будет отправить к тебе нескольких их подросших птенцов, чтобы рассчитать длительность обратного полета. Признаться, подобная перспектива очень меня вдохновляет. 
Мы с Эреком до сих пор так еще и не решили, кто из нас к кому переедет: это сложный вопрос. Что касается свадьбы, то в нашем возрасте хотелось бы провести церемонию быстро и без лишнего шума, однако наши родные и слышать об этом не желают. Так что придется им подчиниться. Бедные мы, бедные! 
С любовью и уважением, 
тетушка Детози 

Глава 3. Пути-дороги

Хотя Тимара всю жизнь провела в Дождевых чащобах, никогда еще она не видела такого ливня. Во времена ее детства, прошедшего в Кассарике и Трехоге, бескрайние леса, покрывавшие берега реки Дождевых чащоб многослойными навесами из листьев, защищали эти построенные на деревьях города. Мощные листья останавливали потоки зимних дождей. Конечно, они точно так же не пропускали и солнечный свет, но Тимару это не слишком огорчало. Если ей хотелось увидеть солнце, она всегда могла просто забраться повыше. А неистовое буйство водной стихии никогда не приводило девочку в восхищение.
Здесь же у нее не было выбора. Луг, который обрамлял реку, не был похож на тенистые прибрежные леса Дождевых чащоб. Густая трава доходила до пояса, а где-то и до плеч, а вместо болотистой почвы под ногами повсюду ощущалась твердая земля, усыпанная камнями — множеством удивительных твердых обломков самой различной структуры и цвета. Девушка частенько задумывалась, откуда они все взялись и как здесь оказались. Сегодня ветер носился по открытым просторам, щедро бросая струи дождя ей в лицо и за воротник плаща. Одежда Тимары, истончившаяся из-за слишком частых контактов с едкой водой реки Дождевых чащоб, совершенно не защищала от непогоды: мягкая и мокрая, она липла к коже. И девушка предвидела, что весь оставшийся день ей придется провести в холоде и сырости. Она потерла красные замерзшие руки. И без того было достаточно трудно охотиться с тем жалким набором оружия, что остался в ее распоряжении, а тут еще и руки одеревенели.
Тимара догадалась, что Татс идет следом, еще до того, как он догнал ее: услышала шлепанье мокрой травы по его ногам и тяжелое дыхание парня, бежавшего наверх. Она не оборачивалась до тех пор, пока он, задыхаясь, не спросил:
— Собралась на охоту? Помощь нужна?
— Почему бы и нет? Поможешь отнести мою добычу драконам. — Тимара не стала говорить то, что они оба и так знали: Карсону не нравилось, когда ребята охотились поодиночке. Он утверждал, что видел следы хищников, достаточно больших, чтобы напасть на человека, и постоянно повторял: «Крупная дичь обычно привлекает крупных хищников. Поэтому, отправляясь на охоту, обязательно возьмите напарника». Не то чтобы Карсон командовал ими, просто у него было больше опыта.
Татс ухмыльнулся; белые зубы сверкнули на его покрытом тонкой чешуей лице.
— Да ты никак думаешь, что сам я ничего не подстрелю? А может, я добуду столько мяса, что это тебе придется помогать мне нести его?
Девушка усмехнулась в ответ:
— Ты неплохой охотник, Татс. Но мы оба знаем, что я лучше.
— Ясное дело, ты же занимаешься этим чуть ли не с рождения. Отец стал учить тебя, как только ты смогла балансировать на ветке. Мне кажется, я достаточно хорош для того, кто начал позже.
Татс зашагал рядом с ней. На узкой тропинке это было не слишком удобно: молодые люди постоянно сталкивались локтями, но он не проходил вперед и не отступал назад. Когда они вышли на опушку леса, трава стала ниже, а затем и вовсе уступила место листьям и мху. Деревья останавливали ветер, и это порадовало Тимару. Она быстро кивнула, принимая комплимент Татса. И заметила:
— У тебя получается гораздо лучше, с тех пор как мы уехали из Трехога. И мне кажется, что ты привыкнешь к этой наземной охоте намного быстрее, чем я. Все тут настолько непохоже на то, что было у нас дома.
— Дома, — сказал Татс, и она не смогла понять, сладко или горько прозвучало для него это слово. — Я думаю, что теперь наш дом здесь, — неожиданно добавил он.
Тимара искоса посмотрела на своего спутника, пока они продирались сквозь подлесок. И изумленно спросила:
— Ты что, собираешься остаться тут навсегда?
Он поднял руку и закатал рукав, обнажив покрытую чешуей кожу:
— Не могу представить возвращение в Трехог в таком виде. А ты?
Ей не нужно было расправлять крылья или смотреть на черные когти, с рождения заменявшие ей ногти.
— Если дом — это место, где тебя принимают таким, какой ты есть, то Трехог никогда не был для меня домом.
«Не время сейчас предаваться воспоминаниям о Трехоге и пустым сожалениям, — сказала она себе. — Пора охотиться. Синтара сильно проголодалась».
Сегодня Тимара хотела найти новую звериную тропу, на которой они еще не охотились. Вскоре молодые люди обнаружили одну, но идти по ней было сложно. Они оба тяжело дышали, хотя Татс уже не так пыхтел, как в первое время после отъезда из Трехога. Путешествие на «Смоляном» закалило их всех, с одобрением подумала Тимара. Все хранители вытянулись и окрепли, причем парни росли так быстро, что это почти пугало. Татс стал выше и раздался в плечах. Фенте, его драконица, тоже изменяла своего хранителя. Прежде он единственный из них выглядел абсолютно нормальным человеком.
Татс был из числа рабов, бежавших в Трехог во время войны с Калсидой. Здесь он стал свободным, но на его лице остались две татуировки, которые делали всем рабам еще в младенчестве: на левой щеке была выбита паутина, а возле носа — скачущая лошадка. Когда дракон начал менять Татса, татуировки тоже изменились: теперь они выглядели стилизованными рисунками, больше отмеченными чешуей, чем чернилами, впрыснутыми под кожу. Его темные глаза и волосы остались такими, как прежде, но Тимара подозревала, что причина его быстрого роста и возмужания заключается не столько в обычном взрослении, сколько в том, что он становится Старшим. Ногти юноши отливали зеленым — это был цвет Фенте, его маленькой королевы-драконицы. Когда свет падал на кожу Татса, на его чешуе начинали играть малахитовые блики. Тень листьев, сосновые иголки, зелень леса… Тимара остановила бег своих мыслей.
— То есть ты думаешь, что проведешь здесь всю свою жизнь? — Эта идея показалась девушке странной. Она чувствовала себя немного потерянной с тех пор, как они достигли цели, обнаружили древний город. Покидая Трехог, каждый из них подписал договор, где была четко обозначена задача хранителей: подняться вверх по реке и найти там место, где поселятся драконы. О поисках легендарной Кельсингры даже речи не шло. Тимара согласилась на эту работу, чтобы хоть на какое-то время сбежать из дома, и не строила никаких планов относительно того, что будет дальше. Сейчас она представила, как проживет свою жизнь здесь, вдали от людей, которые сделали ее изгоем.
С одной стороны, может, и неплохо… Но с другой — это означало, что она больше не вернется домой. Тимара не слишком любила мать, и это чувство было взаимным. Но она была очень близка с отцом. И что, они теперь никогда больше не увидятся? Он не узнает, что дочка добилась своей цели? Нет, что за глупости! Капитан Лефтрин собрался в Кассарик за припасами. Как только он прибудет туда, новости об их находке разлетятся, как мошки, по всем Дождевым чащобам. Так что отец скоро обо всем узнает. Но захочет ли он приехать, чтобы увидеть все своими глазами? Отправится ли она домой навестить его? Прошлым вечером, на общем собрании, Лефтрин спросил, не хочет ли кто-нибудь из них вернуться в город. После его вопроса повисла тишина. Хранители лишь недоуменно переглядывались. Оставить своих драконов? Вернуться в Трехог, чтобы снова вести там жизнь отверженных? Ну уж нет. Для остальных этот вопрос оказался простым.
Для Тимары все было сложнее. Иногда ей хотелось бросить своего дракона. Синтара, прямо скажем, была не самым обаятельным созданием на свете. Она вовсю помыкала хранительницей, подвергала ее опасности ради собственного развлечения, а однажды даже чуть не утопила, пытаясь поймать рыбу. Синтара никогда не просила у девушки прощения, ей это даже в голову не приходило. Драконица была столь же саркастичной и циничной, сколь и прекрасной внешне. Но даже если бы Тимара и решилась покинуть свою подопечную, ей очень не хотелось возвращаться на борт «Смоляного» и отправляться вниз по реке.
Она до сих пор с ужасом вспоминала бесконечное путешествие на баркасе, жизнь в тесноте и у всех на виду. Возвращение в Трехог вместе с Лефтрином означало бы расставание с новыми друзьями и невозможность узнать, что же они найдут в легендарном городе Старших. Так что, пожалуй, она лучше останется здесь, вместе со всеми, продолжит охотиться, добывая пропитание для драконов, пока капитан не вернется с грузом. А что потом?
— Ты собираешься остаться здесь навсегда? — снова спросила она Татса, потому что он так и не ответил на ее первый вопрос.
Он произнес тихо, поскольку лес не любит лишнего шума:
— А куда еще нам деваться? — Юноша небрежно указал на ее лицо, а потом на свое. — Драконы пометили нас как своих хранителей. Фенте достигла бо́льших успехов в полетах, чем Синтара, однако я сомневаюсь, что в ближайшее время хоть одна из наших королев станет достаточно самостоятельной. И даже если они сами смогут охотиться, то все равно захотят, чтобы мы были рядом, ухаживали за ними, да просто для компании. Теперь мы Старшие, Тимара. Старшие всегда жили подле драконов. А драконы останутся здесь. Так что — да, я полагаю, что проведу здесь всю жизнь. Ну, или, во всяком случае, пока Фенте будет тут.
Он тихо поднял руку, показывая, в каком направлении, на его взгляд, лучше двигаться дальше. Тимара решила не спорить и пошла вперед. Татс шел следом и говорил ей в спину, пока они скользили друг за другом через лес:
— Я правильно понял, что ты подумываешь о возвращении в Трехог? Ты и впрямь считаешь, будто это возможно для таких, как мы? Я знаю, что Синтара не всегда хорошо с тобой обращается. Но где еще ты теперь сможешь жить? Ведь у тебя появились крылья, Тимара. Я не могу представить, что ты лазаешь по деревьям и скачешь с кроны на крону, как раньше. Куда бы ты ни пошла, люди будут бесцеремонно пялиться на тебя, если не хуже.
Тимара плотнее прижала крылья к телу и нахмурилась: надо же, она и не почувствовала, как сделала это. Чужеродные отростки все больше и больше становились неотъемлемой частью ее организма. Спина все еще болела из-за них, и девушка по-прежнему злилась, когда утром пыталась приладить одежду вокруг крыльев. Но сейчас она пошевелила ими машинально, даже не задумываясь об этом.
— Твои крылья очень красивые, — сказал Татс, как будто подслушав ее мысли. — Они стоят всех тех неудобств, которые тебе приходится ради них выносить.
— Они бесполезные, — огрызнулась Тимара, стараясь не показывать, насколько ей приятна его похвала. — И даны мне словно бы в насмешку. Я ведь никогда не сумею подняться в воздух.
— Ну да, это правда, но они все равно прекрасны.
Теперь, когда Татс согласился с тем, что она не полетит, это ранило девушку так больно, что даже комплимент не утешил.
— А вот Рапскаль думает, что я полечу, — резко ответила она.
Татс вздохнул:
— Рапскаль думает, что однажды они с Хеби отправятся на Луну. Тимара, для того чтобы ты смогла взлететь, твои крылья должны стать гораздо больше. Настолько огромными, что ты просто согнешься под тяжестью их веса. Рапскаль никогда не задумывается о том, как все устроено на самом деле. Он живет в мире грез и полон фантазий, строит самые невероятные прожекты. И к тому же мы оба знаем, что он хочет заслужить твое расположение и скажет все, что угодно, лишь бы только этого добиться.
Девушка оглянулась на Татса, и кислая улыбка скривила ее губы, когда она заметила:
— В отличие от тебя.
Он усмехнулся, в глазах сверкнул вызов:
— Ты знаешь, что я хочу тебя и не скрываю своих намерений. Я всегда честен с тобой, Тимара. Я не собираюсь уподобляться безумцу, щедро расточающему нелепые похвалы, и надеюсь, что ты сумеешь оценить человека, который предпочитает говорить правду.
— Я ценю твою честность, — ответила она и прикусила язык, прежде чем напомнить Татсу, что он не всегда был так уж честен с нею.
Он не сказал Тимаре, что встречался с Джерд. Хотя и Рапскаль тоже не упомянул об этом. Конечно, Рапскаль вовсе не собирался скрывать от нее правду. Он просто не думал, что это так уж важно.
Да и вообще, похоже, что большинство парней-хранителей уже воспользовались благосклонностью Джерд. И судя по тому, что знала Тимара, до сих пор продолжали ею наслаждаться. И снова возник вопрос: да ей-то не все ли равно? Татс ведь больше не встречается с Джерд. Судя по всему, он даже не придает особого значения тому, что сделал. Так почему же это так важно для нее самой?
Тимара замедлила шаг. Они приближались к большой поляне: деревья становились реже и впереди был виден свет. Она жестом велела Татсу не шуметь и замедлить шаг, взяла свой плохонький лук и положила на него стрелу. Так, теперь нужно быть предельно внимательной и смотреть во все глаза. Она прислонилась плечом к дереву, чтобы занять более устойчивую позицию, и начала медленно осматриваться.
Тимара смогла сфокусировать взгляд, но вот сосредоточиться никак не получалось: мешали мысли о Джерд. Та очень быстро отбросила правила, которые традиционно прививали всем, кто воспитывался в Дождевых чащобах. Таким девушкам, как Тимара, Сильве и Джерд, не разрешалось выходить замуж. Всем было известно, что младенец, отмеченный с рождения чешуей или когтями, скорее всего, рано умрет. Эти дети не стоили вложений, необходимых для того, чтобы вырастить их, и даже если вдруг и выживали, то редко производили здоровое потомство.
Тем, у кого имелись какие-либо отклонения, не разрешалось создавать семью, а внебрачные связи были строго запрещены абсолютно всем жителям Дождевых чащоб. Но Джерд решительно отринула оба этих запрета. Она была довольно привлекательной девушкой: густые волосы, яркие глаза и стройная фигурка. Джерд решала, с кем из хранителей хочет разделить постель, а потом хватала их по одному зараз, как кошка, дежурившая у мышиной норки, нисколько не задумываясь, к чему приведет ее аппетит. Даже когда парни дрались из-за нее, она, похоже, принимала это как должное. Тимара, с одной стороны, отчаянно завидовала тому, как свободно вела себя Джерд, а с другой — злилась на эту безголовую девицу, которая привнесла разлад в их сплоченную компанию.
В конце концов Джерд дорого заплатила за свою беспечность: даже вспоминать не хотелось о том, как ее нежеланная беременность закончилась выкидышем. Тимара была среди женщин, которые помогали Джерд, когда у той начались преждевременные роды. Она видела крошечное тело уродливого младенца — девочки-рыбы, чей трупик отдали драконице Верас. Самое удивительное, что Тимара извлекла для себя из случившегося урок, предусмотрительно воздерживаясь от того, чтобы делить свое тело с кем-то из хранителей, тогда как на Джерд произошедшее, похоже, совсем не повлияло: она беспечно получала удовольствие в любой момент, когда бы ни пожелала. Ну не нелепо ли? Временами Тимара возмущалась эгоизмом и глупостью Джерд, которая могла втравить их всех в неприятности, но чаще она завидовала тому, как независимо держится эта девушка: она сама распоряжается своей свободой и следует собственному решению, казалось совершенно не принимая во внимание, что подумают о ней другие.
Свобода и право выбора — вот что привлекало Тимару. Что ж, она тоже воспользуется свободой и сделает свой выбор.
— Я останусь, — сказала она тихо. — Но не ради моего дракона. И даже не ради моих друзей. Я останусь здесь ради себя самой. Чтобы создать место, которое и правда смогу назвать своим домом.
Татс внимательно посмотрел на нее.
— Не ради меня? — спросил он бесхитростно.
Тимара покачала головой.
— Честность превыше всего, — напомнила она ему тихо.
Он отвел глаза:
— Ну, по крайней мере, ты не сказала, что останешься ради Рапскаля. — И вдруг, довольно неожиданно, Татс подал знак — со свистом втянул в себя воздух.
Мгновением позже девушка прошептала:
— Я вижу его.
Зверь, который осторожно двигался по поляне вдоль края леса, был великолепен. Хотя Тимара уже начала привыкать к тому, каких огромных размеров достигали копытные животные в этом сухом лесу, прежде она ни разу не видела таких крупных особей. Казалось, между кончиками его рогов можно запросто натянуть гамак. Они, правда, были не такими ветвистыми, как у оленей, встречавшихся ей здесь раньше, — его рога больше походили на руки с широко расставленными пальцами.
Зверь, приближавшийся к ним, заслуживал этой массивной короны. Его гигантские плечи были покрыты мясистыми буграми мышц. Он вышагивал, словно богатый купец по рынку, неторопливо переставляя ноги. Животное небрежно окинуло поляну взглядом больших темных глаз и расслабилось. Тимару это не удивило. Какой хищник мог бы напасть на создание такого размера? Она натянула тетиву и затаила дыхание, хотя шансов на успех было мало. В лучшем случае она лишь пробьет толстую шкуру зверя. Если рана окажется серьезной или вдруг начнется сильное кровотечение, они с Татсом смогут проследить жертву до места смерти. Но убить оленя прямо тут им определенно не под силу.
Она сжала зубы. Вся история могла затянуться до самого вечера, но количество мяса, которое они получили бы в результате, с лихвой окупило бы любые усилия. Еще шаг — и она сможет хорошенько прицелиться и выстрелить.
И тут вдруг с неба упала сверкающая алая молния. Земля задрожала, когда дракон напал на гигантского оленя. Тимара от неожиданности выпустила стрелу, и та полетела куда-то в сторону, никого не задев. В то же мгновение с громким хрустом сломался хребет оленя. Бедный зверь взревел в агонии, но звук тут же прервался: челюсти дракона сомкнулись на его глотке. Хеби слегка приподняла свою жертву, практически оторвав ей голову, а затем швырнула на землю, чтобы отодрать с мягкого живота огромный кусок шкуры вместе с внутренностями. Запрокинув голову назад, она проглотила мясо. Часть кишок протянулась между ее пастью и добычей.
— О Са милосердный, помилуй нас! — прошептал Татс.
Когда он заговорил, драконица пристально уставилась на них. Ее глаза сверкнули яростью, и в них закружились алые вихри. С ее оскаленных зубов стекала кровь.
— Это твоя добыча, — успокоил ее Татс. — Мы уже уходим. — Он схватил Тимару за плечо и потянул обратно, под прикрытие леса.
Девушка все еще сжимала свой лук.
— Моя стрела! Эта была лучшей из всех, что у меня есть. Ты видел, куда она полетела?
— Нет, — отрезал Татс, который совершенно не собирался сейчас искать стрелу. Он оттащил девушку поглубже в лес, а потом повел в обход поляны.
— Вот же проклятая Хеби! — сказал он тихо. — Такую кучу мяса утащила прямо у нас из-под носа!
— Нельзя ее в этом винить, — заметила Тимара. — Она лишь повела себя как настоящий дракон.
— Я знаю. Хеби просто сделала то, что подобает драконам, и как бы я хотел, чтобы моя Фенте стала такой же. — Татс виновато покачал головой, как будто стыдясь того, что придирается к своей подопечной. — Но пока они с Синтарой прикованы к земле, мы обречены добывать им мясо. Так что лучше бы нам продолжить охоту. Ага, вот и она.
Он нашел звериную тропу, которая привела гигантского оленя на поляну. Тимара по привычке подняла глаза вверх. Местные деревья не были похожи на привычных ей исполинов. Дома она бы влезла на гигантский ствол и, бесшумно перебираясь с ветки на ветку, незримо перемещалась бы от дерева к дереву, следуя вдоль звериной тропы. Она бы выслеживала добычу сверху. Но здесь большинство деревьев сбросили листья на зиму и не дали бы ей укрытия. К тому же ветви их не соприкасались друг с другом, как это было дома, в Дождевых чащобах.
— Нам придется охотиться на земле, причем тихо, — сказал Татс, словно бы подслушав ее мысли. — Но сначала мы должны уйти подальше с территории Хеби. Я даже отсюда чувствую запах смерти.
— Не говоря уже о том, что мы слышим ее звуки, — ответила Тимара. Драконица насыщалась шумно: хрустела костями и довольно чавкала. Когда они оба замолчали, Хеби вдруг заурчала, как кот, играющий с мертвой добычей, а затем раздался громкий треск.
— Скорее всего, доедает рога, — предположил Татс.
Тимара кивнула:
— Я никогда не видела такого крупного оленя. Вообще сроду не встречала настолько огромных животных, если не считать драконов.
— Драконы не животные, — поправил ее Татс. Он шел впереди, а Тимара следовала за ним. Они бесшумно передвигались и говорили вполголоса.
Девушка тихонько рассмеялась:
— Тогда кто же они?
— Они драконы. Точно так же, как и мы не животные. Они умеют говорить и мыслить. Между прочим, именно это отличает людей от зверей.
Тимара замолчала на какое-то время, осознавая услышанное. Она не была уверена, что согласна с этим заявлением.
— Похоже, ты уже думал об этом прежде.
— Да, представь себе. — Татс низко нагнулся и придержал ветку. — Став хранителем Фенте, я уже на третью ночь призадумался: кто же она такая? Точно не домашний питомец, но и на дикое животное, и на птицу тоже не похожа. Равно как и на ручную обезьянку, которых собиратели используют, чтобы те приносили им фрукты с самых высоких веток. Да и меня никак нельзя считать ее слугой, пусть я и делаю для нее много чего: добываю еду, удаляю из глаз паразитов, чищу крылья.
— Ты уверен, что не слуга ей? — спросила Тимара с кислой улыбкой. — Или даже не раб?
Он вздрогнул, услышав это слово, и она напомнила себе, с кем говорит. Мать Татса продали в рабство в наказание за совершенные преступления, так что он родился уже рабом. Возможно, он не сохранил воспоминаний о неволе, так как был совсем маленьким, когда его освободили. Но Татс рос с татуировками на лице и сознанием того, что из-за этих отметин многие люди судят о нем предвзято.
Они подошли к низкой каменной стене, увитой плющом. За ней было несколько разрушенных хижин. Деревья росли внутри и вокруг них. Тимара обшарила их взглядом, а Татс сразу двинулся дальше. Развалины домов в лесу встречались так часто, что стали уже привычным делом. Не будь Синтара так голодна, Тимара осмотрела бы их в поисках чего-нибудь полезного. Кое-кто из хранителей находил в разрушенных жилищах части инструментов, головки молотов, лезвия топоров и даже ножи. Те, что были сделаны Старшими, не затупились даже столько лет спустя. На сломанном столе сохранились чашки и осколки разбитых тарелок. Что бы ни уничтожило Кельсингру, это произошло внезапно. Жители не успели даже собрать свои пожитки. Кто знает, какие диковинки можно обнаружить в развалинах? Но голод ее драконицы давил на сознание Тимары, словно кинжал, приставленный к спине. Нужно будет вернуться позже, когда будет больше времени. Если Синтара вообще хоть когда-нибудь позволит ей заняться своими делами.
А Татс, оказывается, все-таки решил ответить на вопрос Тимары:
— Я не раб Фенте, потому что делаю все совсем не так, как это стал бы делать раб. Пожалуй, это больше похоже на заботу о маленьком ребенке. Я горжусь тем, что могу сделать ее счастливой, и радуюсь, когда навожу красоту, полируя ее чешуйки. Это такое удовольствие — положить перед Фенте кусок мяса или большую рыбину и ощутить, как хорошо моя девочка себя чувствует, насыщаясь.
— Это чары, — горько произнесла Тимара. — Мы все знаем о том, что драконы способны туманить разум. Синтара постоянно этим пользуется. Я не раз обнаруживала, что занимаюсь чем-то, что мне очень хотелось сделать, а закончив, понимала, что это было совсем даже не мое желание. Просто Синтара заставила меня выполнять все, что ей нужно. — При одной лишь мысли о том, что большая синяя королева вертит ею, как хочет, девушка от досады чуть ли не заскрежетала зубами.
— Я знаю, что Синтара проделывает это с тобой. Я несколько раз видел, как это происходило. Посередине разговора, когда мы беседовали о чем-то важном, ты вдруг останавливалась и, даже не взглянув на меня, говорила, что прямо сейчас тебе нужно идти охотиться.
Тимара хранила виноватое молчание. Ей не хотелось объяснять Татсу, что он ошибается и охота просто была благовидным предлогом, чтобы сбежать от него, когда их разговор становился слишком напряженным.
Похоже, Татс даже не заметил, что собеседница с ним не согласилась.
— Но Фенте никогда так себя со мной не ведет. Ну, почти никогда. Мне кажется, она любит меня, Тимара. Ведь драконица так бережно изменяет меня, проявляет особое внимание к этим переменам. А иногда, после того как я покормлю ее и почищу, Фенте просто хочет, чтобы я остался и составил ей компанию. Потому что ей нравится проводить со мной время. Такого у меня никогда прежде не было. Пока я был маленьким, мать вечно просила соседей присмотреть за мной. А когда она убила того мужчину, то просто сбежала.
Я склоняюсь к тому, что это был несчастный случай, что она просто хотела ограбить его. Может, она думала, что ей просто надо затаиться на какое-то время. Не исключено, что мама собиралась потом вернуться ко мне. Но так и не вернулась. Когда она поняла, что попала в беду, то просто сбежала и все, бросив сына на произвол судьбы. А Фенте хочет, чтобы я был с ней. Может, она и не любит меня по-настоящему, но она точно хочет, чтобы я находился рядом. — Татс пожал плечами, чтобы Тимара не сочла его слишком уж сентиментальным. — Единственным, кто когда-либо относился ко мне с симпатией, был твой отец, но даже он всегда сохранял между нами дистанцию. Я знал: ему не нравилось, что я провожу с тобой слишком много времени.
— Его беспокоило, что могут подумать наши соседи. Или моя мать. В Дождевых чащобах очень строгие правила. Никто не должен был ухаживать за мной. Потому что мне категорически запрещалось выходить замуж и рожать детей. Или даже заводить любовника.
Татс удивленно показал на отметины рогов на дереве, мимо которого они проходили. Олень, который их оставил, явно был так же велик, как и тот, которого убила Хеби. Тимара осторожно дотронулась до них пальцами. Это точно следы рогов? Или отметины когтей? Нет, она даже представить себе не могла древесного кота таких размеров.
— Да, я слышал об этих правилах, — кивнул Татс. — Но долгое время даже не думал о тебе в этом смысле. Я тогда не особо интересовался девчонками. Я просто завидовал тому, что у тебя было: дом и родители, постоянная работа и нормальная еда. Мне тоже очень хотелось иметь все это.
Он остановился на развилке звериной тропы и вопросительно поднял бровь.
— Иди по левой, она больше утоптана, — посоветовала ему Тимара. — Татс, мой дом вовсе не был таким чудесным, как тебе казалось. Родная мать меня ненавидела. Она стыдилась меня.
— Мне кажется… Ну, я не уверен, что мать тебя ненавидела. Я думаю, что, возможно, это поведение соседей заставило ее стыдиться собственного желания любить тебя. И в любом случае мама ведь тебя не бросила. И не выгнала из дома. — Он говорил почти упрямо, настаивая на своей правоте.
— Кроме того самого первого раза, когда отдала новорожденную дочь повитухе, чтобы та бросила меня в лесу, — горько заметила Тимара. — Это ведь отец принес меня обратно и заявил, что собирается дать мне шанс. Он буквально навязал ей ребенка.
Но Татса это не убедило.
— А мне кажется, что именно этого твоя мама и стыдилась. Не того, какая ты родилась, а того, что она не смогла защитить тебя перед повитухой и сказать, что принимает тебя, несмотря на когти и прочее.
— Может быть, — ответила Тимара.
Ей не хотелось об этом думать. Какой смысл ворошить это сейчас, когда уже прошло столько времени, а она находится так далеко от родителей? Все равно невозможно спросить маму, что она тогда чувствовала. Тимара знала, что отец любил ее, и старалась не забывать об этом. Как знала и то, что он был согласен с установленными правилами: его дочери нельзя заводить мужа или любовника, а также рожать детей. Каждый раз, задумываясь о том, чтобы преступить запреты, Тимара чувствовала, что предает его и все, чему он ее учил. Папа любил ее. Он считал, что строгие правила нужны для ее же собственной безопасности. Может ли она быть умнее отца в этих вопросах?
Похоже, ей придется принять очень непростое решение. Нет, разумеется, выбор за ней. Но, если Тимара сочтет, что отец был не прав и она может выбрать себе пару, не разрушит ли это каким-то образом ее любовь к нему? И не станет ли папа из-за этого меньше любить ее? Она знала, что он будет недоволен дочерью, даже если примет ее выбор.
И даже на таком расстоянии его недовольство ранило. Возможно, оттого, что Тимара находилась так далеко от дома и была так одинока, она только острее переживала. Будет ли отец разочарован, если узнает, что она целовалась с Татсом, позволяла ему дотрагиваться до себя?
Разумеется, будет. Она покачала головой, и Татс обернулся:
— Ты чего?
— Ничего, просто задумалась.
И как только Тимара это сказала, она почувствовала ритмичный стук. Кто-то бежал, не пытаясь скрыться, приближаясь к ним сзади по тропе.
— Что это? — спросил Татс и осмотрел деревья поблизости.
Тимара знала, о чем он подумал: если придется прятаться, то надежнее всего будет забраться на дерево.
— Две ноги, — вдруг сказала она и сама удивилась, что смогла определить это по звуку шагов.
Мгновением позже появился Рапскаль.
— Вот вы где! — закричал он весело. — Хеби сказала, что вы где-то поблизости.
Он улыбался от радости, что нашел их. Довольный жизнью, как и всегда. Тимара редко могла, посмотрев на Рапскаля, не улыбнуться в ответ. Он сильно изменился с тех пор, как они покинули Трехог. Трудности и лишения закаляли, да и естественный процесс взросления шел быстро: мальчишка превращался в мужчину. Он сильно вытянулся и стал гораздо выше среднего роста. Как и сама Тимара, Рапскаль при рождении был отмечен Дождевыми чащобами. За время путешествия он стал очень стройным и гибким. Его чешуя теперь была ярко-алой, как и шкура Хеби. Его глаза всегда были необычного оттенка голубого цвета, а теперь в них еще появилось то постоянное сияние, какое некоторые жители Дождевых чащоб приобретали с возрастом, однако порой теплая нежная лазурь вдруг сменялась серебристым блеском холодной стали. Однако черты его лица, вместо того чтобы стать драконоподобными, соответствовали канонам человеческой красоты: тонкий прямой нос, гладкие щеки, четкая линия подбородка, который за последние месяцы сделался более решительным.
Рапскаль встретил взгляд девушки, довольный тем, что застал ее врасплох. Тимара отвела глаза. И когда его лицо стало таким привлекательным?
— Вообще-то, мы пытались охотиться, — раздраженно ответил Татс на приветствие Рапскаля. — Но похоже, вы со своей драконицей распугали всю дичь на многие мили вокруг.
Улыбка медленно сползла с лица Рапскаля.
— Простите, — сказал он искренне. — Я просто не подумал. Хеби очень обрадовалась, найдя столько еды, а это так здорово, когда она сытая и довольная. Я тоже почувствовал себя счастливым, и мне захотелось побыть с друзьями.
— Ясно. Но вот Фенте сегодня повезло меньше. И Синтаре тоже. Нам нужно охотиться, чтобы накормить своих дракониц. Если бы Тимара подстрелила того оленя, которого Хеби утащила прямо у нас из-под носа, у нас было бы достаточно мяса, чтобы принести им обеим еды.
Рапскаль стиснул зубы и принялся оправдываться:
— Но Хеби не знала, что вы рядом, пока не убила оленя. Она не собиралась отнимать у вас добычу.
— Так-то оно так, — брюзгливо сказал Татс. — Но все равно по вашей с нею милости мы потеряли полдня.
— Мне жаль, что так вышло. — Голос Рапскаля стал напряженным. — И между прочим, я ведь уже извинился.
— Все в порядке, — торопливо произнесла Тимара. Странно, обидчивость была совершенно нехарактерна для Рапскаля. — Я знаю, что вы с Хеби не хотели испортить нам охоту. — Она бросила на Татса укоризненный взгляд. Фенте была так же своевольна, как и Синтара. Неужели не ясно, что Рапскаль не мог бы помешать Хеби напасть на оленя, даже если бы знал, что они нацелились на ту же добычу? Ох, похоже, на самом деле причина недовольства Татса совсем иная.
— Что ж, есть отличный способ исправить это упущение, — заявил Татс. — Когда Хеби закончит трапезу, она может убить еще какого-нибудь зверя. На сей раз для наших драконов.
Рапскаль изумленно воззрился на него:
— Но когда Хеби пообедает, ей нужно будет отдохнуть. А затем она доест все, что осталось. Ну, и к тому же драконы не охотятся для других драконов. Просто она никогда этого не делала… и вообще, это неправильно. — Решительно взглянув Татсу в лицо, он добавил: — Ты же знаешь, что на самом деле проблема в том, что ваши драконы не умеют летать. Если бы они могли подняться в воздух, то сами бы выслеживали и убивали добычу. И я уверен, им бы это понравилось не меньше, чем Хеби. Вы должны научить их летать.
Татс уставился на него. В его глазах вспыхнула ярость.
— Спасибо, что сообщил очевидное, Рапскаль. Мой дракон не может летать. — Он раздраженно закатил глаза. — Какое ценное наблюдение! Без тебя я бы этого и не заметил! А теперь мне надо идти охотиться. — Он резко развернулся и пошел прочь.
Тимара смотрела ему вслед, не веря собственным глазам.
— Татс! — позвала она. — Подожди! Ты же знаешь, нам не следует охотиться поодиночке! — Потом она повернулась к Рапскалю. — Извини. Я не знаю, что его так разозлило.
— Еще как знаешь! — Он радостно уличил ее во лжи. А затем поймал руку девушки и не выпускал ее, пока говорил: — И я тоже знаю. Но это не имеет значения. В любом случае, Тимара, я хотел поговорить именно с тобой. Давай, когда Хеби проснется после дневного отдыха, вместе отправимся в Кельсингру? Я хочу тебе кое-что там показать. Нечто совершенно удивительное.
— Что именно?
Он лукаво улыбнулся:
— Нас с тобой. Большего пока говорить не стану. Я покажу тебе нас обоих, тебя и меня. Я не могу объяснить, о чем речь, а просто должен взять тебя туда. Ну что, согласна? Пожалуйста, очень тебя прошу! — Рапскаль нетерпеливо подпрыгивал на носках, очень довольный собой, и так широко улыбался, что девушка не смогла удержаться от ответной улыбки, хотя при этом и скептически покачала головой.
Заманчивое предложение, что и говорить. Рапскаль попросил бы Хеби перенести их обоих на другой берег. Оседлать дракона! Взмыть вверх, подняться высоко в воздух, лететь над рекой. От одной лишь мысли об этом Тимару бросило в жар: какая пугающая и восхитительная перспектива!
Но Кельсингра? Девушка не была уверена, что ей стоит туда отправляться.

Тимара была в городе Старших лишь однажды и провела там всего несколько часов. Проблема заключалась в том, чтобы пересечь реку. Сейчас река была полноводной из-за постоянных дождей, так что они волей-неволей должны были ждать лета, когда поток станет не столь бурным и глубоким. Широкий изгиб реки указывал на то, что течение было особенно стремительным как раз у разрушенного причала древней Кельсингры. С тех пор как они прибыли, Смоляной дважды пытался достичь противоположного берега, но оба раза течение быстро сносило баркас прочь от города вниз по реке, после чего живому кораблю и его команде с превеликим трудом удавалось добраться обратно в поселок. Это очень расстраивало всех: обидно проделать такой путь, найти легендарный город и оказаться неспособными причалить к нему. Капитан Лефтрин обещал, что по возвращении из Кассарика привезет прочные тросы, багры и все необходимое для постройки временной пристани рядом с Кельсингрой.
Но юные хранители не могли так долго ждать. Тимара с товарищами переправились однажды на тот берег в двух корабельных лодках. Они все утро налегали на весла изо всех сил, чтобы пересечь реку. И все равно их отнесло далеко вниз по течению от разрушенного каменного причала, и ребятам пришлось долго брести до города обратно. Они добрались до Кельсингры уже ближе к вечеру, и им оставалась всего пара часов неяркого зимнего света, чтобы обследовать огромный город, осмотреть его широкие улицы и высокие здания.
Оказывается, Тимара всю жизнь провела в лесу. Странно было осознавать это. Она всегда думала о Трехоге как о городе, большом городе, самом крупном в Дождевых чащобах. Но это было не так.
Кельсингра — вот настоящий город. Тимара поняла это, проделав долгий путь от окраин к старому причалу, куда хранители приволокли свои лодки, чтобы привязать их. Вымощенные камнем улицы Кельсингры выглядели невероятно широкими и абсолютно безжизненными. Дома были построены из блоков камня, черного с серебряными прожилками. Блоки были просто гигантскими, и Тимара даже представить не могла, как их выреза́ли, перевозили и устанавливали на место. Здания поднимались высоко, не так высоко, как деревья Дождевых чащоб, но не шли ни в какое сравнение с теми строениями, которые возводили люди. Однако все стены домов были безупречно гладкими — вряд ли такое могла создать природа.
Повсюду наверху зияли темные и пустые окна. И было очень тихо. Даже ветер шелестел так, как будто потихоньку крался через Кельсингру, опасаясь потревожить ее. Хранители, сбившись в кучку, осторожно пробирались по улицам, и царившая в городе тишина поглощала и заглушала их разговоры. Даже Татс был подавлен. Дэвви и Лектер крепко держались за руки. Харрикин смотрел по сторонам с таким видом, как будто пытался очнуться от странного сна.
Сильве скользнула поближе к Тимаре:
— Ты слышишь?
— Что?
— Шепот. Люди разговаривают.
Тимара прислушалась.
— Это просто ветер, — сказала она, и Татс кивнул.
Но Харрикин сделал шаг назад и взял Сильве за руку.
— Это не просто ветер, — возразил он, и больше они об этом не заговаривали.
Ребята обошли часть города, прилегающую к старому причалу, и исследовали несколько зданий. Их габариты явно были рассчитаны не на людей, а на драконов. Тимара, выросшая в тесных клетушках города на деревьях, чувствовала себя здесь крохотной букашкой. В тусклом свете уходящего дня темные потолки казались очень далекими, окна были расположены где-то невероятно высоко. Внутри некоторых домов встречались остатки мебели и предметов обстановки. В основном это были лишь кучи длинных сгнивших щепок на полу или лоскуты гобеленов, от прикосновения рассыпа́вшиеся на пыльные нитки. Свет играл в цветных стеклах пестрых витражей и отбрасывал на каменные полы призрачные изображения драконов и Старших.
В нескольких местах магия Старших сохранилась. В одном из домов комната вдруг озарилась светом, когда хранители вошли в помещение. Зазвучала музыка, слабая и неуверенная, пыльный аромат разлился в неподвижном воздухе. Вдалеке раздался странный звук — не то щебет, не то смех — и внезапно резко оборвался вместе с музыкой. Хранители, сбившись в кучку, шмыгнули обратно на улицу.
Татс взял Тимару за руку, и она обрадовалась этому теплому прикосновению. Он тихо спросил ее:
— Как ты думаешь, это возможно, чтобы кто-то из Старших выжил здесь? Вдруг мы встретим их? Или же они прячутся и наблюдают за нами?
Девушка неуверенно улыбнулась ему:
— Ты ведь дразнишь меня? Пытаешься напугать, да?
Но темные глаза Татса хранили серьезное и даже тревожное выражение.
— Нет. — Оглянувшись по сторонам, он добавил: — Я спрашиваю об этом, потому что мне и правда интересно. И, откровенно говоря, как-то сразу становится не по себе, когда начинаешь об этом думать.
— Да никого здесь нет, если только привидения, — не слишком удачно пошутила она.
Он в ответ рассмеялся:
— Только призраки? Ну, тогда я спокоен.
Тимара вдруг занервничала:
— А куда подевался Рапскаль?
Татс остановился и посмотрел вокруг. Хранителя Хеби и впрямь нигде не было.
Тимара повысила голос:
— Никто не знает, где Рапскаль?
— Я думаю, он ушел вперед, — отозвался Алум.
Татс все еще держал ее за руку:
— Успокойся, с ним все будет в порядке. Пойдем. Давай еще немного посмотрим город.
Они побрели дальше. Пустота просторных площадей навевала жуть. Тимаре казалось, что спустя годы в это заброшенное место должна была вернуться жизнь. В трещинах между камнями мостовой должна была расти трава, в затянутых зеленой ряской фонтанах — жить лягушки, под крышами домов — гнездиться птицы, а по их стенам — виться дикий виноград. Но ничего этого не было. Правда, то тут, то там встречались едва различимые следы растительности: желтый лишайник, зажатый между пальцами статуи, мох в трещине чаши фонтана, но это было совсем не то. Город, даже по прошествии стольких лет, все еще оставался слишком городом — местом для Старших, драконов и людей. Дикому лесу, деревьям и лианам, извечной путанице растений, всему, что служило привычным фоном прежней Тимариной жизни, не было здесь места, и от этого она чувствовала себя чужой.
Статуи в пересохших чашах фонтанов весьма неприветливо, как казалось Тимаре, взирали на них сверху вниз. Раз за разом вглядываясь в резные лики женщин из народа Старших, она представляла, как может измениться ее собственная внешность. Старшие были высокими и грациозными созданиями, с серебряными, медными или пурпурными глазами, их лица были покрыты тонкой чешуей, а головы некоторых увенчаны мощными гребнями в форме короны. Изящно задрапированные в разноцветные платья, с тонкими пальцами, унизанными драгоценными камнями… А так ли ужасно будет стать одной из них? Она перевела взгляд на Татса: произошедшие с ним перемены вовсе не были неприятными.
В одном из зданий нашлись подмостки и каменный амфитеатр. На стенных барельефах, сохранивших яркость пестрых красок спустя все эти годы, резвились Старшие и драконы. В этом помещении Тимара впервые услышала то, о чем перешептывались другие хранители. Негромкие голоса, ведущие беседу, звучали то громче, то тише. Интонации были непривычные, и даже значения слов ускользали от ее понимания.
— Татс, — позвала она — больше для того, чтобы услышать звук своего голоса. — Ты слышишь?
Он быстро кивнул и предложил:
— Давай выйдем отсюда.
Она была рада следовать за ним, когда они спешили наружу, навстречу исчезающему дневному свету.
Скоро к ним присоединился кто-то еще из хранителей, и было принято молчаливое единогласное решение: вернуться к реке и заночевать там в заброшенной маленькой хижине. Она была построена из простого речного камня, а слежавшийся в углах ил красноречиво свидетельствовал о том, что домик пережил не одно наводнение. Двери и переплеты окон давно рассыпались в пыль. Ребята развели в старом камине небольшой чадящий костерок из влажного плавника и сгрудились вокруг него поближе к теплу. Только когда подтянулись остальные, стало ясно, что Рапскаль до сих пор так и не объявился. А на улице между тем начиналась гроза.
— Мы должны вернуться за ним, — настаивала Тимара.
И они как раз решили разделиться на поисковые группы по трое, когда он наконец-то появился. Влажные волосы прилипли ко лбу, одежда промокла. Он трясся от холода, но улыбался как полоумный.
— До чего же я люблю этот город! — воскликнул Рапскаль. — Здесь столько всего надо посмотреть и сделать. Это наше место. И оно всегда было нашим! — Он хотел, чтобы все хранители прямо сейчас, ночью, вернулись вместе с ним в Кельсингру и продолжили ее исследовать. Он искренне недоумевал, когда остальные наотрез отказались, но в конце концов угомонился и сел рядом с Тимарой.
Звуки дождя, ветра и несмолкающий гул реки наполняли ночь. С дальних холмов донесся стонущий вой.
— Волки! — прошептал Нортель, и все вздрогнули.
Для них волки были существами из легенд. Эти звуки почти заглушили бормочущие голоса. Почти. Той ночью Тимара плохо спала.
На восходе они покинули Кельсингру. Лил проливной дождь, резкие порывы ветра неслись вниз по реке. Ребята знали, что для того, чтобы вернуться на другой берег, им придется бо́льшую часть дня отчаянно сражаться с непогодой. Тимара могла слышать в отдалении рев голодных драконов. Недовольство Синтары гремело в ее сознании, и по напряженным лицам товарищей она поняла, что и другие хранители чувствовали себя точно так же. Ни в коем случае нельзя было оставаться в Кельсингре дольше. Когда они оттолкнулись от берега, Рапскаль с сожалением обернулся.
— Я вернусь, — сказал он так, словно давал обещание самому городу. — Непременно вернусь, как только представится такая возможность.
Благодаря тому что Хеби могла летать, он сдержал свое слово, но вот Тимара с тех пор больше туда не возвращалась. Любопытство и осторожность боролись в ней каждый раз, когда она начинала думать о новом визите в Кельсингру.

— Полетели, Тимара, я должен показать тебе кое-что.
Слова Рапскаля вернули ее к действительности.
— Я не могу, я должна принести Синтаре мясо.
— Ну пожалуйста! — Рапскаль тряхнул головой, откидывая с глаз густые темные волосы, и умоляюще посмотрел на нее.
— Но я правда не могу. Синтара голодна. — И почему ей так трудно дались эти слова?
— Ну… вообще-то, она должна летать и сама охотиться. Может, твоя драконица станет больше стараться, если ты не покормишь ее денек-другой.
— Рапскаль! Неужели ты оставил бы Хеби голодной?
Наполовину зло, наполовину смущенно он пнул опавшие листья. И признал:
— Нет. Я не смог бы. Но ведь Хеби такая милая, не то что твоя Синтара.
Слышать подобное было неприятно.
— Синтара не такая уж и плохая! — Тимара покривила душой, поскольку считала, что взаимоотношения дракона и его хранителя никого не касаются. — Я не могу полететь с тобой, Рапскаль. Мне надо идти на охоту.
Юноша поднял руки, сдаваясь:
— Ладно. — Он наградил ее улыбкой. — Тогда давай завтра. Может, будет не так дождливо. Мы могли бы отправиться пораньше и провести в городе целый день.
— Рапскаль, ну сколько можно повторять! — Ей так хотелось взмыть в утреннее небо на спине Хеби. Узнать, каково это — летать; понять, как драконы проделывают подобное. — Я не могу надолго покинуть Синтару. Мне надо охотиться для нее каждый день. Пока моя драконица не насытится, я не могу делать ничего другого. Не могу чинить крышу хижины или штопать одежду, совсем ничем не могу заняться. Она изводит меня своими мыслями, я чувствую ее голод. Ты что, не помнишь, как это бывает?
Она изучала его лицо, пока Рапскаль хмурил украшенные тонкой чешуей брови.
— Помню, — кивнул наконец юноша и тяжело вдохнул. — Я помогу тебе с охотой сегодня, — пообещал он.
— И я буду очень тебе признательна, и на сегодня это поможет решить проблему. — Тимара прекрасно понимала, что Татс ушел и вряд ли вернется. — Но завтра Синтара снова будет голодна.
Рапскаль закусил верхнюю губу и призадумался:
— Ясно. Что ж, я помогу тебе охотиться сегодня, чтобы добыть еду для твоего ленивого дракона. А завтра придумаю, как накормить Синтару, без того чтобы ты потратила на это целый день. Тогда ты полетишь со мной в Кельсингру?
— Полечу. И от всей души скажу тебе спасибо!
— О, погоди, ты будешь мне еще более благодарна, когда увидишь, какой сюрприз я там для тебя приготовил! А теперь пошли охотиться?
— Пошли!

Сельден проснулся, дрожа и не понимая, что происходит. Обычно в это время суток ему позволяли спать. Или сейчас не ночь? Сколько вообще времени? Свет фонаря ослепил его. Он медленно поднял руку, чтобы защитить глаза. И спросил:
— Что вам от меня нужно? — Он знал, что ему не ответят, но все равно произнес эти слова, чтобы напомнить себе, что он человек, а не тупое животное.
Но вошедший в шатер заговорил с ним:
— Вставай. Повернись и дай посмотреть на тебя.
В шатре было не совсем темно. Дневной свет проникал внутрь сквозь швы и заплатки, но ослепительные лучи фонаря все равно заставляли его глаза слезиться. Теперь он узнал говорившего. Это был не один из служителей, дававших ему черствый хлеб, затхлую воду и наполовину сгнившие овощи, и не тот, которому нравилось тыкать в него длинной палкой для развлечения зрителей. Это был человек, который считал, что владеет Сельденом. Низкорослый, с большим носом-картошкой, он всегда таскал на плече здоровенный кошель, словно бы не желал надолго расстаться со своими деньгами.
Сельден медленно поднялся. Он не мог стать более голым, чем уже был, но оценивающий взгляд тюремщика заставил его испытать невероятное унижение. И давешние посетители тоже были здесь. Большой Нос повернулся к человеку, одетому на калсидийский манер:
— Вот он, тот, кого ты собираешься купить. Ну что, достаточно на него насмотрелся?
— Уж больно он тощий, — произнес калсидиец с сомнением, как будто пытался сбить цену, но не хотел разозлить продавца. — И вид у него болезненный.
Большой Нос издал лающий смешок:
— Что ж, это все, что у меня есть. Если хочешь купить человека-дракона в лучшем состоянии, то поищи в другом месте — авось где и найдешь.
На мгновение все стихло. Калсидийский купец предпринял еще одну попытку поторговаться:
— Человеку, которого я представляю, понадобятся доказательства, что этот парень именно тот, за кого его выдают. Дай мне что-нибудь, чтобы отправить моему клиенту, и я посоветую ему принять твое предложение.
Большой Нос несколько секунд обдумывал это, а потом угрюмо спросил:
— Что, например?
— Палец руки. Или ноги. — Увидев возмущение на лице собеседника, купец поспешно добавил: — Или хотя бы кусочек пальца. Как знак доброй воли и честных намерений при совершении сделки. Согласись, ты просишь очень высокую цену.
— Да, прошу. И я не стану отрезать от него ничего такого, что не вырастет снова! Хорошенькое дело: я его порежу, а он возьмет да и заболеет и умрет. И потом, откуда мне знать, может, палец — это все, что тебе нужно? Нет уж. Если хочешь кусочек на пробу, то и заплати за него честь по чести.
Сельден слушал их беседу, и, несмотря на то что часть слов ускользала от его понимания, беднягу охватил ужас.
— Вы собираетесь продавать и покупать мои пальцы? Это безумие! Посмотрите на меня! Посмотрите на мое лицо! Я же человек!
Большой Нос зло воззрился на Сельдена. Их взгляды встретились.
— Если немедленно не заткнешься, то станешь окровавленным человеком. Ты слышал, что я сказал? Я не собираюсь отрезать ничего, что не отрастет снова. Так что хватит ныть.
Сельден думал, что уже испытал всю глубину жестокости, на которую способны эти люди. Два года тому назад один из смотрителей сдал его на вечер любопытному клиенту. При воспоминании об этом у Сельдена помутилось в голове, а когда ухмыляющийся помощник Большого Носа вытащил нож с черной рукояткой, несчастный юноша едва не лишился чувств.
— Мне просто необходимо доказательство того, что он и правда тот, за кого ты его выдаешь. — Покупатель продолжал настаивать; он даже скрестил руки на груди. — Хорошо, я заплачу тебе за это десять серебряных монет. Но потом, если мой хозяин останется доволен и захочет купить его, ты вычтешь эту сумму из стоимости товара.
Большой Нос призадумался, пока его помощник чистил ногти кончиком ножа, и наконец изрек:
— Двадцать серебряных монет. На меньшее я не согласен.
Калсидиец пожевал нижнюю губу:
— За кусок кожи, покрытой чешуей, размером с мою ладонь.
— Остановитесь! — закричал Сельден, срываясь на визг. — Вы не можете этого сделать! Это немыслимо!
— Размером с два моих пальца, — предложил Большой Нос. — И деньги вперед.
— Договорились, — быстро сказал покупатель.
Большой Нос сплюнул в солому и протянул руку. Монеты одна за другой упали в его ладонь.
Сельден забился в угол — так далеко, как позволяли его цепи.
— Я буду сопротивляться! — закричал он. — Я не собираюсь безропотно позволить вам резать себя!
— Как пожелаешь, — ответил Большой Нос. Он открыл свой кошель и бросил туда монеты. — Дай-ка мне нож, Ривер. И вот что: вы двое, садитесь на него, будете держать, пока я срежу кусок с его плеча.

Четырнадцатый день месяца Надежды, седьмой год Вольного союза торговцев 
От Кима, смотрителя голубятни в Кассарике, — торговцу Финбоку в Удачный 

Отправлено в двух почтовых футлярах: нижний запечатан зеленым воском, а верхний — синим. Если одна из печатей отсутствует или повреждена, уведомите меня немедленно!

Приветствую тебя, торговец Финбок! 
Как ты и просил, я продолжаю просматривать все почтовые отправления из моей голубятни. Полагаю, что, прекрасно понимая, с какими опасностями для меня сие сопряжено, ты должен проявить большую щедрость при вознаграждении моих усилий. Мои наблюдения оказались немного обескураживающими и сбивающими с толку, но мы оба знаем, что где тайна, там и прибыль. Хотя до сих пор, к сожалению, нет никаких прямых упоминаний о жене твоего сына, равно как и об успехе или неудаче экспедиции, отправившейся на баркасе «Смоляной», я думаю, что сведения, которые я сообщил, могут иметь определенную ценность, хотя мы пока и не в состоянии определить, в чем именно она состоит. Позволь также напомнить, что, по условиям нашего соглашения, ты платишь мне не только за собранные сведения, но и за риск, которому я подвергаюсь. 
Проще говоря, если это сообщение вдруг попадет в чужие руки, то меня сочтут шпионом и я лишусь должности смотрителя голубятни. Понятно, что, когда это случится, неизбежно возникнет вопрос, на кого же я работаю. Уверен, обещание сохранить твое имя в тайне, несмотря ни на что, заслуживает определенного вознаграждения. И впредь, пожалуйста, хорошенько подумай, прежде чем снова упрекать меня за слишком скудные сведения. При всем желании невозможно изловить рыбу в пустой реке. 
Очень советую тебе поговорить с одним продавцом птиц в Удачном. Зовут его Шируп, он живет в квартале мясников. Шируп может организовать для меня партию птиц, которые будут возвращаться к нему, а не в клетки гильдии Голубиной почты, что обеспечит полнейшую конфиденциальность нашего общения. Он будет передавать тебе мои послания. Это обойдется недешево, но, полагаю, дело того стоит, и такой шанс упускать нельзя. 
Передавай мой привет и наилучшие пожелания твоей Силии. Уверен, что комфорт и благополучие супруги чрезвычайно важны для столь почтенного и богатого торговца, как ты. 
Ким 

Глава 4. Кельсингра

Элис в одиночестве шла по пустынным улицам древнего города. Платье из мерцающей, медного цвета ткани, созданной Старшими, защищало ее тело. Изношенные башмаки и полинявший от долгой носки плащ, полы которого постоянно расходились, смотрелись в сочетании с ним странно. Непокрытая голова молодой женщины склонилась навстречу ветру, уложенные на голове косы растрепались. Элис прищурилась, поскольку из-за яростного порыва ледяного ветра глаза слезились, и упрямо продолжила свой путь, сжимая в онемевших от холода руках небольшой рулон выгоревшей ткани. Дверной проем ближайшего дома зиял пустотой, деревянные ставни на окнах давно сгнили.
Войдя внутрь, она вздохнула, дрожа от облегчения. Тут тоже было холодно, но, по крайней мере, можно укрыться от ветра. Платье Старших, подарок капитана Лефтрина, сохраняло тепло ее тела, однако не могло согреть голову и шею, не говоря уже о кистях рук и ступнях. Шепот, заполнявший воздух и привлекавший ее внимание, затих. Элис обхватила себя руками, согревая пальцы под мышками, и внимательно оглядела заброшенное жилище. Смотреть здесь было особенно не на что. На плиточном полу виднелись контуры деревянной мебели, давным-давно рассыпавшейся в щепки. Она провела ногой по полу. Плитки под слоем пыли были насыщенного темно-красного цвета.
Квадратная дыра в потолке и груда древних обломков на полу под ней напоминали о лестнице, превратившейся в пыль. Потолок сам по себе мог рассказать о многом. Вырезанные из камня балки поддерживали кладку. До того как оказаться в Кельсингре, Элис не видела ничего подобного, но, похоже, здесь даже самые маленькие дома строились исключительно из камня.
Камин в углу комнаты хорошо сохранился. Он вдавался в стену и был выложен изразцами. Элис подолом плаща протерла гладко облицованную каминную полку и ахнула от восторга. То, что она посчитала грязными пятнами на красной плитке, на самом деле оказалось черной гравировкой. Осмотрев свою находку, исследовательница поняла, что все рисунки были посвящены одной теме — приготовлению пищи. Здесь были жирная рыба на блюде, а рядом миска, наполненная круглыми корнеплодами с ботвой. На другой плитке она увидела дымящийся котел, а на третьей — поросенка, жарящегося на вертеле.
— Что ж, похоже, Старшим нравилась та же пища, что и нам.
Она говорила тихо, как будто боялась разбудить кого-то. Это странное чувство не оставляло молодую женщину с тех пор, как драконица Рапскаля впервые принесла ее сюда, чтобы осмотреть разрушенный город. Кельсингра выглядела пустынной, заброшенной и мертвой. И все же Элис никак не могла отделаться от ощущения, что за любым поворотом может наткнуться на местных жителей, занятых повседневными делами. В самых больших зданиях, построенных из черного камня с серебряными прожилками, она совершенно точно слышала шепот, а один раз даже пение. Но все ее поиски и призывы ни к чему не привели; повсюду обнаруживались лишь пустые комнаты, остатки мебели и другие предметы, обратившиеся в прах. Ее крики не переполошили белок, не распугали голубей. Здесь, похоже, вообще не водилась никакая живность — ни мыши, ни муравьи, — а редкие растения, попадавшиеся ей, были чахлыми. Иногда Элис казалось, что она первая живая душа, что посещает это место за долгие годы.
Глупая мысль. Несомненно, зимние ветры уничтожили все более ранние следы вторжения, ибо зверья в округе обитало в изобилии — не только здесь, но и на другом берегу реки. Склоны холмов, окружавших город, густо заросли лесом, и Хеби, регулярно отправлявшаяся на охоту, быстро убедилась, как много тут всевозможной добычи. Только вчера красная драконица обнаружила и загнала целое стадо крупных рогатых существ, названия которых Элис не знала. Хеби вспугнула их с воздуха, согнала с холма, и животным волей-неволей пришлось выбежать на берег реки, где на них набросились остальные драконы и пировали до тех пор, пока не насытились. Так что земли по обе стороны реки кишели дичью. Но в город звери почему-то не заходили.
Это была лишь одна из загадок Кельсингры. Бо́льшая часть этого древнего города сохранилась практически нетронутой, как если бы в один прекрасный день все жители вдруг просто исчезли. Небольшие повреждения выглядели случайными, за одним исключением. В центре зияла огромная расщелина, словно кто-то взял гигантский топор и вогнал его лезвие в город, разрушив улицы. Река заполнила расщелину. Элис стояла на краю этой голубой раны и вглядывалась в казавшуюся бесконечной глубину. Может, это и погубило Кельсингру? Или все произошло уже потом, годы спустя? И почему в этом поселении Старших дома стояли на большом расстоянии друг от друга, тогда как погребенные строения Трехога и Кассарика были соединены в сплошной, бесконечный лабиринт? Ни на один из вопросов не было ответа.
Элис закончила очищать камин. Первый ряд плиток осыпался, едва она легонько провела по ним рукой. Исследовательница поймала одну плитку и осторожно положила ее на пол. Сколько лет этот камин простоял целым, чтобы разрушиться от ее прикосновения? Что ж, по крайней мере, она видела его нетронутым и подробно опишет, как он выглядел. Этот раритет не канет в забвение, не будет потерян навсегда, как это случилось со многим, что было обнаружено в Кассарике и Трехоге. Хотя бы об этом городе Старших останутся документальные свидетельства.
Элис встала на колени перед камином и развернула свой сверток. Раньше это была белая рубашка. Стирка в речной воде сделала ткань желтоватой, а швы разошлись под воздействием кислоты. Так что остатки ткани Элис использовала как пергамент. Это было не слишком удобно. Чернила, уже неоднократно разведенные водой, расплывались и размазывались, когда она пыталась писать на ткани. Но это все же лучше, чем ничего, а когда она снова раздобудет пергамент и чернила, то сможет переписать все свои заметки начисто. Сейчас Элис не могла рисковать, полагаясь лишь на собственную память. Она должна записать все свои первые впечатления об этом месте, тщательно зафиксировать все, что увидела, а потом уже можно будет дополнить это подробностями. Надо спешить, мало ли что может случиться с ней самой.
Или с этим нетронутым городом Старших.
Тревога заставила ее стиснуть зубы. Завтра утром Лефтрин собирается отправиться в долгий путь обратно в Кассарик и, возможно, в Трехог. В этом расположенном высоко на деревьях городе он заберет деньги, которые должен им Совет Дождевых чащоб, а затем пополнит запасы. Купит теплую одежду, муку и сахар, масло, кофе и чай. Но для этого ему придется рассказать, что экипаж «Смоляного» и хранители драконов нашли Кельсингру. Они уже обсуждали, к чему это может привести. Торговцы тут же ринутся в еще одно заброшенное поселение Старших. Они явятся сюда не с целью изучать древний город, а затем чтобы побыстрее растащить все, что осталось от магических вещей исчезнувшего народа и его искусства.
Мигом набежит множество мародеров и авантюристов. Для этих людей нет ничего святого. Их волнует исключительно прибыль. С камина в этом скромном жилище сдерут плитки. Собьют массивные барельефы с главной башни Кельсингры, упакуют их и отправят вниз по реке. Охотники за сокровищами заберут скульптуры из фонтанов, обрывки документов из здания, которое, похоже, когда-то служило местным архивом, декоративные каменные наличники, загадочные инструменты, витражи… И все это будет сложено в ящики без всякой системы и распродано как простой товар.
Элис вспомнила об удивительном месте, которое они нашли вместе с Лефтрином. Доски из эбонита и слоновой кости, пыльные игровые фишки — все это стояло нетронутым на низких мраморных столах. Она не узнала ни одной из игр, не сумела расшифровать ни единой руны на янтарных и нефритовых пластинках, лежавших вперемешку в широкой чаше, выдолбленной в гранитной подставке.
— Наверное, здесь Старшие играли в азартные игры, — сказала она Лефтрину.
— Или, может, молились. Я слышал о священниках с островов Пряностей, которые используют рунные камни, чтобы узнать, будет ли услышана их молитва.
— Это тоже возможно, — кивнула она. Так много загадок. Проходы между столами были широкими, а большие прямоугольные каменные вставки на полу комнаты поблескивали черным. — Это что, подогревающиеся площадки для драконов? Они приходили сюда наблюдать за игрой или молитвами?
В ответ Лефтрин лишь беспомощно пожал плечами. Элис боялась, что никогда не узнает ответа на свой вопрос. Подсказки, по которым можно было бы догадаться, что же представляла собой Кельсингра, будут распроданы и бесследно исчезнут, кроме тех, что она сможет описать до того, как сюда прибудут падальщики.
Как только Элис поняла, что разграбление Кельсингры неизбежно, она каждый день, который оказывался достаточно ясным для того, чтобы Хеби могла летать, умоляла Рапскаля перенести ее в древний город. Она использовала каждый час дневного света, методично записывая свои наблюдения о каждом строении, вместо того чтобы лихорадочно метаться от дома к дому. Элис рассудила, что лучше уж внимательно и подробно исследовать часть поселения Старших, чем поверхностно осмотреть его целиком.
Услышав снаружи на тротуаре шаги, она подошла к двери. Лефтрин пробирался по пустынным улицам: руки скрещены на груди, кисти спрятаны под мышками, чтобы хоть немного согреться, подбородок упирается в грудь, серые глаза прикрыты от резкого ветра. Щеки над темной бородой раскраснелись от холода, а непокорные волосы растрепались. Но все равно при взгляде на него у Элис сразу потеплело на сердце. Чумазый и коренастый капитан баркаса в поношенных штанах и куртке в Удачном вряд ли удостоился бы взгляда Элис Финбок, жены преуспевающего торговца. Но за месяцы совместного путешествия на Смоляном она разглядела скрытые достоинства этого человека и полюбила его. Причем гораздо сильнее, чем когда бы то ни было любила своего жестокого супруга, Геста Финбока: даже в первые дни головокружительного увлечения этим красавцем-щеголем, внезапно сделавшим ей предложение, Элис не чувствовала ничего подобного. Лефтрин говорил просто, без изысков и не отличался изяществом, но он был честным, надежным и сильным человеком. И она любила его искренне, всем сердцем.
— Я здесь! — крикнула она Лефтрину.
Он повернул голову в сторону Элис и поторопился к ней присоединиться.
— На улице холодает, — заметил капитан, входя в скромное убежище. — Ветер крепчает, и скоро начнется дождь. Или даже мокрый снег.
Элис шагнула в его объятия. Одежда Лефтрина была холодной, но, прижавшись друг к другу, они согрелись. Она медленно отступила, чтобы взять его грубые руки в свои и растереть их.
— Тебе нужны перчатки.
— Нам всем нужны перчатки. И новая теплая одежда. А еще необходимо возместить, что мы потеряли во время того наводнения: инструменты, продовольствие и прочие припасы. Боюсь, найти все это можно только в Кассарике.
— Карсон сказал, что мог бы…
Лефтрин покачал головой:
— Карсон приносит много мяса, да и хранители стали лучше охотиться на новом месте. Мы все сыты, но это только мясо, а драконам его всегда мало. И Карсон снимает шкуры с убитой дичи, однако на это нужно время, да и подходящих инструментов у нас нет. Он может обрабатывать жесткие шкуры, чтобы застилать ими пол или занавешивать окна. Но меховые одеяла или одежду из кожи просто так не сделаешь. Мне придется отправиться в Кассарик, дорогая. Я не могу больше это откладывать. И я хочу, чтобы ты поехала со мной.
Элис уткнулась лбом ему в плечо:
— Я не могу. — Он крепко обнял Элис, и от этого ее слова прозвучали приглушенно. — Я должна остаться здесь. В Кельсингре столько всего нужно описать, и я должна сделать это до того, как все будет уничтожено. — Она подняла лицо и, прежде чем он приступил к привычным бессмысленным утешениям, заговорила сама. — Как продвигается твоя работа? — спросила Элис, меняя тему разговора. Капитан взялся соорудить в Кельсингре новый причал.
— Медленно. — Он покачал головой. — Пока что я могу лишь составить примерный план и записать, какие именно материалы нужно купить. Река возле города очень глубокая, а течение стремительное. Там не найти места, где Смоляной мог бы выйти на сушу, да и вообще нет ничего, к чему я мог бы надежно его привязать. Помнишь, даже когда все, кто был на борту, дружно взялись за весла, нас отнесло от города вниз по реке? Я подозреваю, что глубина не всегда одинакова и меняется в зависимости от времени года. Если это так, то летом вода немного спадет — вот тогда-то и надо будет приступать к строительству.
Я проверил сваи старого причала. От деревянных осталось одно название, зато каменные выглядят крепкими. Мы можем подняться вверх по реке вдоль того берега, нарубить там деревьев, соорудить из бревен плот и вернуться на нем обратно. Правда, причалить тут будет непросто, и в любом случае спешить не следует: попытка сделать это сейчас обернется напрасной тратой времени. У нас нет инструментов и креплений, чтобы построить такой причал, какой нам нужен для того, чтобы к нему мог надежно пришвартоваться большой корабль. И единственное место, где мы можем достать все необходимое — это…
— Трехог, — закончила она за него.
— Да, Трехог. Ну, может быть, еще Кассарик. А и туда и туда путь неблизкий. Снаряжая Смоляного, я готовил корабль для путешествия, а не для того, чтобы основать новое поселение. А хранители во время того страшного наводнения потеряли почти все свои запасы продовольствия, сменную одежду, одеяла и прочее. Так что зимовка будет тяжелой, пока я не вернусь с новым грузом.
— Я не хочу расставаться с тобой, Лефтрин. Но я останусь здесь и продолжу работать. Постараюсь узнать об этом городе как можно больше, пока не налетели торговцы и не растащили его по кусочкам.
Лефтрин вздохнул и притянул Элис поближе к себе:
— Дорогая, я уже говорил тебе, мы защитим это место. Никто больше не знает дороги сюда, а я не собираюсь показывать торговцам свои карты и бортовой журнал. Если же они попытаются следовать за нами, то вскоре убедятся, что Смоляной может передвигаться по ночам так же, как и днем. Даже если кому-то вдруг и удастся приплыть сюда вслед за нами, пришвартоваться в любом случае не получится. Элис, я буду удерживать всех в стороне от Кельсингры так долго, как только смогу.
— Я знаю, милый.
— Ну, тогда, может, назовешь мне настоящую причину, по которой ты отказываешься плыть обратно в Трехог?
Она покачала головой, уткнувшись в его плечо, но затем призналась:
— Я не хочу возвращаться к прошлому, вновь становиться Элис Финбок, супругой Геста. Я хочу остаться здесь и прожить всю жизнь с тобой.
— Так и будет, моя дорогая. Я никому не отдам тебя, даже не сомневайся.
Она отстранилась и посмотрела ему в глаза:
— Сегодня во время работы мне пришла в голову одна мысль: а что, если ты сообщишь о моей смерти, когда вернешься? Ты мог бы отправить Гесту и моим родителям почтовых голубей: дескать, во время плавания Элис Финбок упала за борт и утонула. Они считают меня такой глупой и неуклюжей, что наверняка сразу поверят.
— Элис! — Он был в ужасе. — Я не хочу произносить вслух подобные слова, даже если это ложь! И подумай о своих бедных родителях! Ты не можешь с ними так поступить!
— Мне кажется, что папа с мамой только вздохнут с облегчением, — пробормотала она, хоть и понимала, что родные все равно будут ее оплакивать.
— И потом, есть ведь еще твоя работа. Ты не сможешь делать ее, если тебя сочтут умершей!
— О чем ты говоришь? — не поняла Элис.
Лефтрин отпустил ее и отступил на шаг назад:
— О твоих исследованиях Старших и драконов. Ты слишком много над этим работала, чтобы вот так все бросить. Ты должна довести дело до конца, если это возможно. Веди записи, делай зарисовки, встреться со Старшими — Малтой и Рэйном, расскажи им о том, что нашла. Пусть весь мир узнает о твоих находках. Объявив себя мертвой, ты не сможешь заявить права на то, что обнаружила, не говоря уже о том, чтобы защитить это.
Элис не могла описать чувства, охватившие ее. Она даже и не представляла, что кто-нибудь скажет ей что-либо подобное.
— Значит, ты… ты понимаешь, что это для меня значит? — Она посмотрела в сторону, внезапно смутившись. — Мои записи и коротенькие глупые наброски, мои попытки переводов, мои…
— Хватит! — В его голосе прозвучало удивление пополам с упреком. — Элис, нет ничего глупого в том, что ты делаешь, равно как и в моих картах реки Дождевых чащоб. Не приуменьшай значение нашей работы! И не говори о себе пренебрежительно, особенно со мной! Я полюбил серьезную женщину, отправившуюся в экспедицию с альбомами для зарисовок и тетрадями для записей. Я был польщен уже тем, что такая образованная дама тратит свое время на то, чтобы объяснить мне все это. То, чем ты занимаешься, очень важно! Для Дождевых чащоб, для драконов, для истории! Мы оказались свидетелями превращений, которые происходят с драконами и их хранителями. Этот молодняк явно превращается в Старших. Сначала драконы, а теперь и Старшие возвращаются в наш мир. Прямо сейчас, здесь. Неужели ты сомневаешься, что это начало великих перемен?
Хеби становится сильнее с каждым днем. Некоторые драконы уже способны ненадолго подниматься в воздух, хотя порой и падают в реку или на деревья. К концу зимы, я думаю, большинство из них смогут хоть немного летать и охотиться. И никто из хранителей даже не помышляет о возвращении в Трехог или в Кассарик. Они решили остаться здесь, и многие уже нашли себе пары, да сохранит Са всех нас! Это начало чего-то грандиозного, и ты уже стала частью этого. Слишком поздно отступать. И прятаться тоже слишком поздно.
— На самом деле я вовсе не хочу прятаться. — Элис медленно подошла к камину, опустилась на колени и неохотно подняла с пола одну из расписанных плиток. — Я дала Малте слово и собираюсь сдержать его. — Она рассматривала плитку. Тонкие мазки складывались в рисунок кипящего котелка с супом; картину обрамлял растительный орнамент. — Я передам ей это через тебя. И приложу письмо: пусть Малта узнает, что мы и правда нашли Кельсингру. Что в мире еще есть место для драконов и Старших.
— Ты можешь поехать со мной и сама ей все рассказать.
Элис покачала головой и с чувством возразила:
— Нет, Лефтрин. Я еще не готова встретиться с миром. Я дам тебе письмо для моей семьи, надо сообщить им, что я жива и со мной все в порядке. Но пока на этом все.
Обернувшись через плечо, Элис увидела, что капитан с разочарованным видом уставился в пол. Она поднялась и подошла к нему:
— Не думай, что я пытаюсь уклониться от того, что должна сделать. Я твердо решила порвать с Гестом. Я хочу свободно стоять рядом с тобой, но не как сбежавшая жена, а как женщина, имеющая полное право выбирать свою судьбу. Гест нарушил наш брачный контракт. Я знаю, что больше не связана его условиями.
— Тогда сообщи об этом в Совет торговцев Удачного. Отрекись от мужа. Если Гест нарушил свое слово, то контракт недействителен.
Элис тяжело вздохнула. Они все это уже обсуждали, и не раз.
— Ты только что справедливо упрекнул меня, сказав, что, если я притворюсь мертвой, это принесет страдания моей семье. Но, откровенно говоря, я не вижу способа освободиться от Геста, не причинив вреда еще большему числу людей. Я могу объявить, что муж мне изменял, но у меня нет свидетелей, которые могли бы подтвердить это. Я не стану просить Седрика давать показания, поскольку это неизбежно опозорит его родных! Он строит здесь новые отношения, так же как и я. Я не хочу отрывать его от Карсона и возвращать обратно в Удачный, чтобы сделать объектом скандала и жестоких насмешек. Да Гест просто выставит его лжецом! Не сомневаюсь, у моего мужа найдется множество друзей, которые поклянутся, что он говорит правду, что бы Гест ни сказал. — Она вздохнула и добавила: — Это сделает изгоями и моих родных тоже. Не то чтобы у нашей семьи в Удачном было высокое общественное положение, но все-таки… Только вообрази: мне придется предстать перед Советом и во всеуслышание заявить о своем позоре, признать, что я была дурой, не только выйдя за Геста замуж, но и оставаясь с ним все эти годы… — Элис замолчала, не в силах говорить дальше.
Болезненный стыд охватил ее. Как бы Элис ни пыталась внушить себе, что все плохое осталось в прошлом, стоило ей только вспомнить, что она все еще официально связана узами брака с Гестом, как этот кошмар снова наваливался на нее. Все эти годы она неизменно задавалась вопросом, почему муж так плохо с ней обращался. Она искренне старалась быть хорошей женой, всячески унижалась, пытаясь привлечь его внимание, однако не преуспела и в награду получала лишь презрение. И только ненадолго покинув Удачный, чтобы отправиться в Дождевые чащобы исследовать столь милых ее сердцу драконов, Элис наконец-то узнала правду о своем супруге. Она всегда была ему глубоко безразлична, а брак Гест заключил исключительно с целью скрыть свои настоящие пристрастия. Как выяснилось, Седрик, друг ее детства и помощник ее мужа, был для него не просто секретарем.
И все друзья Геста знали об этом.
У Элис скрутило живот, а в горле встал ком. Ну как она могла быть такой близорукой и недогадливой? Настолько слепой и беспечно наивной? Почему на протяжении всех этих лет ни разу ничего не заподозрила, с какой стати продолжала мириться с его колкими насмешками и с тем явным пренебрежением, которое Гест выказывал супруге на людях? У нее не было иного объяснения всему этому, кроме собственной глупости.
«Ну как, как можно быть такой дурой?» — в исступлении вопрошала себя Элис.
— А ну-ка, немедленно прекрати! — Лефтрин нежно поймал ее руку, легонько сжал и укоризненно покачал головой. — Ненавижу, когда ты вот так отдаляешься, щуришься и сжимаешь зубы. Нетрудно догадаться, о чем ты думаешь в такие минуты. Перестань казнить себя. Если Гест обманул тебя, обидел, сделал тебе больно, то с какой стати ты винишь в этом себя?
Она тяжело вздохнула в ответ:
— Лефтрин, ты же знаешь пословицу: «Обманешь меня раз — позор тебе, обманешь меня дважды — позор мне». А Гест обманывал меня сотни раз, и я не сомневаюсь, что многие из его круга наблюдали за этим и от души злорадствовали. Ну уж нет, я не вернусь в Удачный. Никогда. Не желаю смотреть в лица знакомых и гадать, кто знал о моей глупости и помалкивал.
— Хватит, — оборвал ее Лефтрин, но голос его звучал нежно. — Посмотри, уже темнеет. И я чувствую, что скоро начнется гроза. Пора возвращаться на наш берег.
Элис выглянула наружу и согласно кивнула:
— Да уж, не хотела бы я застрять на этой стороне реки после наступления темноты. — Она пристально посмотрела на капитана, ожидая, что он еще что-нибудь добавит, но Лефтрин больше не произнес ни слова. Порой Элис отчетливо понимала, что как бы близки они ни были, он оставался жителем Дождевых чащоб, а она — уроженкой Удачного. О некоторых вещах Лефтрин предпочитал не говорить. Но внезапно она решила, что все-таки следует прояснить ситуацию и, прочистив горло, сказала: — Мне кажется, что с приближением ночи голоса становятся громче.
Капитан посмотрел ей в глаза:
— Да, так оно и есть. — Он подошел к двери и выглянул наружу, как будто ожидал опасности. Эта простая предосторожность заставила ее похолодеть. Неужели Лефтрин ожидал увидеть там что-то? Или кого-то? — То же самое творится в некоторых частях Трехога и Кассарика. Я имею в виду погребенные руины, а не города на деревьях. Но мне кажется, что дело тут не только во времени суток. Я думаю, это происходит, потому что человек, оставшись один или чувствуя себя одиноким, становится более восприимчивым. В Кельсингре это чувствуется сильнее, чем где бы то ни было. В этом квартале, где жили простые люди, все не так плохо. А вот там, где дома огромные, а улицы широкие, я слышу шепот почти все время. Не слишком громкий, но постоянный. Лучше всего просто не обращать на голоса внимания. Не позволяй своему разуму зацикливаться на них.
Он обернулся на нее через плечо, и Элис почувствовала, что узнала все, что хотела знать на данный момент. Скорее всего, Лефтрин мог бы рассказать ей больше, но лучше она оставит свои вопросы до того времени, когда они согреются, сидя около уютного очага в хорошо освещенной комнате. Не стоит обсуждать подобные материи здесь, в холодном городе, наполненном сгущающимися тенями.
Она собрала свои вещи, включая и плитку, выпавшую из облицовки камина, еще раз рассмотрела рисунок и протянула ее Лефтрину. Он достал из кармана старый носовой платок и бережно завернул в него драгоценную находку.
— Не переживай, доставлю все в целости и сохранности, — пообещал он еще до того, как Элис успела его об этом попросить.
И рука об руку они вышли из дома.
Снаружи уже начало темнеть, мрачные тучи наполовину затянули небо, а солнце медленно исчезало с пологих холмов, переходивших в крутые утесы. Тени домов легли на извилистые улицы. Элис и Лефтрин торопились, холодный ветер подгонял их. Когда они оставили позади скромные дома, которые исследовала Элис, и вошли в центральную часть города, шепот зазвучал отчетливее. Она не воспринимала его на слух и не могла выделить отдельные голоса из общего потока слов, скорее, это было похоже на давление чужих мыслей на ее сознание. Молодая женщина встряхнула головой, отгоняя наваждение, и прибавила шагу.
Раньше она не бывала в городах, подобных этому. Удачный был крупным, величественным городом, возведенным с размахом, но его масштабы не шли ни в какое сравнение с Кельсингрой, где люди чувствовали себя карликами. Тротуары здесь были настолько широкими, что на них могли запросто разойтись два дракона. Мерцающие черные здания также были построены с оглядкой на размеры драконов: крыши вздымались в самое небо, а дверные проемы были выше и шире обычных. Где бы им ни встретились ступеньки, центральная часть была широкой и пологой, совсем не приспособленной к человеческой походке: два шага, чтобы пройти ступеньку, и затем прыжок, — а вот по краям спускались вниз лестницы, подходящие для людей.
Элис и Лефтрин прошли мимо пересохшего фонтана. В центре вздымалась скульптура: дракон в натуральную величину, поднявшийся на задних лапах, держит в пасти и передних лапах сопротивляющегося оленя. За следующим поворотом им встретился памятник какому-то Старшему — мужчина, в одной руке сжимающий свиток, а другой указывающий вверх. Монумент был высечен из того же черного камня с серебряными прожилками. Было очевидно, что Старшие и драконы жили здесь вместе, бок о бок, как добрые соседи, а возможно, даже в одних и тех же домах. Элис вспомнила, что и сегодня драконы изменяют своих хранителей, и призадумалась: возможно, когда-нибудь в этом городе все снова станет как прежде.
Они повернули на широкий бульвар, и ветер взревел с новой силой. Элис плотнее закуталась в тонкий плащ и склонила голову. Эта улица вела прямо к речному порту и останкам причалов, некогда встречавших корабли. Несколько разрушенных свай выступали над водой. Она подняла взгляд и устремила слезящиеся глаза на темную гладь реки. На горизонте солнце опускалось за лесистые холмы.
— Где же Рапскаль? — Элис почти кричала, поскольку ветер заглушал ее слова. — Он обещал привести Хеби к реке на закате.
— Раз обещал, значит приведет. Парень хоть и со странностями, но, пожалуй, самый ответственный из всех хранителей. Да вот же они с Хеби. Смотри!
Она проследила за рукой Лефтрина и увидела их обоих. Драконица сидела на возвышающемся каменном помосте, откуда открывался вид на реку. К помосту примыкал разрушенный пандус. Судя по украшавшим его барельефам, здесь когда-то находилась площадка для взлета драконов. Элис подозревала, что немолодым и тяжелым драконам необходимо было возвышение для того, чтобы оторвать свое тело от земли и подняться в воздух. До того как камни пандуса развалились под натиском многочисленных зимних наводнений, он, похоже, был очень высоким, но теперь заканчивался сразу над пьедесталом статуи.
Хранитель Хеби забрался на постамент и стоял у подножия древней скульптуры, изображавшей пару Старших: мужчина отвел руку в сторону, указывая пальцем вверх, а женщина грациозно наклонила голову, — эти двое явно наблюдали за чем-то, возможно, за драконом в полете. Голова Рапскаля была запрокинута, и он вытянул руку, чтобы дотронуться до бедра одного из Старших. Юноша застыл неподвижно и как зачарованный смотрел на высокое прекрасное изваяние.
Хеби беспокойно металась рядом, ожидая своего хранителя. Наверное, уже проголодалась. В последнее время она только тем и занималась, что охотилась, насыщалась и снова охотилась. Красная драконица стала вдвое больше с тех пор, как Элис впервые увидела ее. Она уже не была приземистым неуклюжим созданием, ее тело и хвост вытянулись, а шкура и расправленные наполовину крылья в лучах заходящего солнца сверкали темно-алым. Бугры мышц перекатились на ее гибкой шее, когда Хеби повернулась, следя за их приближением. Вдруг она наклонила голову и тихо зашипела, словно бы предостерегая их. Элис остановилась как вкопанная.
— Что-то не так? — спросила она.
Ветер унес ее слова, и Рапскаль не ответил. Драконица снова задвигалась и привстала на задних лапах. Она обнюхала юношу и толкнула его. Его тело подалось вперед, но было непохоже, что он вообще заметил Хеби.
— О нет, только этого еще не хватало! — простонал Лефтрин. — Са, смилуйся над ним! Дай парню еще один шанс! — Капитан выпустил руку Элис и бегом бросился к Рапскалю.
Драконица откинула голову и громко затрубила. На какое-то страшное мгновение Элис показалось, что Хеби сейчас нападет на Лефтрина или просто плюнет в него ядом. Но вместо этого она снова толкнула Рапскаля, и опять юноша никак на это не отреагировал. Затем Хеби опустилась на все четыре лапы и уставилась на них, глаза ее вращались. Она, похоже, была чем-то огорчена, что крайне обеспокоило Элис: расстроенный дракон очень опасен.
— Рапскаль, хватит уже мечтать, успокой Хеби! Эй, Рапскаль! — Ветер снова унес ее крик.
Юный хранитель стоял так же неподвижно, как и статуя, к которой он прикасался, и исчезающий дневной свет сверкал в алых чешуйках на кистях его рук и лице. Хеби двинулась было навстречу Лефтрину, чтобы преградить путь, но моряк ловко обогнул ее:
— Эй, дракон, пусти. Я хочу помочь Рапскалю.
— Хеби, не волнуйся, все будет в порядке. Дай ему пройти! — Не задумываясь об опасности, Элис изо всех сил старалась отвлечь внимание встревоженной драконицы на себя, в то время как Лефтрин оперся руками о пьедестал, доходивший ему до груди, и взобрался наверх.
Он схватил Рапскаля и потащил его прочь, стараясь оторвать парня от камня. Когда ему это удалось, хранитель издал какой-то невразумительный крик и внезапно обмяк на его руках. Лефтрин пошатнулся от неожиданности, и оба они опустились на пьедестал к ногам скульптуры.
Хеби беспокойно двигалась, покачивая головой от волнения. Она была единственной из драконов, кто ни разу не заговорил с Элис. Несмотря на то что красная драконица самой первой научилась летать и охотиться, она никогда не производила впечатления особо смышленой, хотя, похоже, вполне разделяла добродушный нрав своего хранителя. Сейчас, когда Лефтрин держал юношу на руках и взволнованно говорил с ним, Хеби была больше похожа на обеспокоенного пса, чем на опасного хищника.
И тем не менее Элис сделала глубокий вдох, перед тем как тоже залезть на помост. Это потребовало от нее гораздо больших усилий, чем от Лефтрина, но она справилась. Капитан стоял на коленях на холодном камне, укачивая Рапскаля.
— Да что с ним такое? Что случилось?
— Он чуть не утонул, — тихо сказал Лефтрин, и в голосе его прозвучал ужас.
Но когда лицо Рапскаля повернулось к ней, Элис увидела лишь ошарашенную, какую-то идиотскую улыбку и полуприкрытые глаза. Она нахмурилась:
— Что?! Да Рапскаль больше похож на пьяного, чем на утопленника! Вот только где, интересно, он раздобыл спиртное?
— Нигде. Он не пьян. — Однако с этими словами Лефтрин снова встряхнул Рапскаля. — Эй, парень, возвращайся. Вернись к своей собственной жизни. Ты нужен своему дракону, да и ночь приближается. К тому же вот-вот разразится гроза. Чтобы перебраться на ту сторону до темноты, нам нужно, чтобы ты проснулся.
Лефтрин взглянул на Элис и принялся командовать, словно бы находился на капитанском мостике, а их корабль попал в чрезвычайную ситуацию.
— Быстро спрыгни и подхвати его ноги, когда я стану спускать его вниз, — велел Лефтрин.
«И когда только парень успел так вымахать?» — удивлялась Элис, выполняя приказ капитана. Когда она впервые встретила Рапскаля, тот выглядел совсем мальчишкой и казался моложе сверстников из-за своего простодушия. Потом, во время наводнения, он исчез вместе со своим драконом, и некоторое время все думали, что оба они мертвы. А когда они снова встретились, оказалось, что Хеби выросла, окрепла и превратилась в полноценного хищника, а Рапскаль возмужал и стал более таинственным — порой он походил на легендарного Старшего, хотя иногда по-прежнему вел себя словно восторженный мальчишка. Как и на всех хранителей, на него накладывало отпечаток близкое общение с драконом. Из-под обтрепанных штанов была видна плотная красная чешуя на ступнях и икрах, напоминавшая Элис плотную оранжевую кожу на лапках у цыплят. И сейчас, когда Лефтрин отпустил Рапскаля и она приняла его вес полностью, чтобы удержать парня на ногах, оказалось, что, как и птица, он весит гораздо меньше, чем можно было ожидать. Его глаза были широко распахнуты.
— Рапскаль? — позвала Элис, но он безвольно склонился на ее плечо.
Лефтрин тяжело спрыгнул к ним и, шумно выдохнув, скомандовал:
— Давай его сюда.
Хеби уткнулась носом в спину Рапскаля, заставляя Элис неуверенно попятиться от пьедестала статуи.
— А ну, прекрати! — велел капитан Хеби, но, когда глаза драконицы начали вращаться, мягко добавил: — Я пытаюсь ему помочь, Хеби. Отойди в сторонку, дай мне немного места.
Уверенности в том, что она поняла, не было, но, когда Лефтрин уложил Рапскаля на холодный камень, драконица отступила на шаг.
— Просыпайся, парень. Вернись к нам. — Капитан легонько похлопал Рапскаля по щекам, затем взял за плечи, усадил и встряхнул.
Голова юноши мотнулась назад, глаза распахнулись, и затем, когда голова снова наклонилась вперед, жизнь вернулась на его лицо. Приветливая улыбка, уже вполне осмысленная, расцвела на лице Рапскаля, когда он поднял на них блаженные глаза.
— Одетая к празднику, — сказал он радостно. — В платье из кожи угря, выкрашенной в розовый цвет, в тон чешуек у нее на лбу. Она была нежнее, чем крохотная ящерка на воздушном цветке, а ее губы — мягче, чем розовые лепестки.
— Рапскаль! — резко оборвал его Лефтрин. — А ну, немедленно очнись. Вернись к нам сейчас же. Только посмотри вокруг. Мы замерзли, приближается ночь, и этот город мертв Са знает как долго. Здесь нет никакого праздника и прекрасной женщины в платье, которую ты описываешь. Возвращайся! — Он сжал лицо юнца между ладонями и заставил того встретить его сердитый взгляд.
Спустя долгое мгновение Рапскаль резко подтянул колени к груди и сильно задрожал.
— Я так замерз! — пожаловался он. — Нам нужно поскорее вернуться на тот берег и обогреться у костра. Хеби! Хеби, ты где? Темнеет! Ты должна отнести нас домой!
Услышав звук его голоса, драконица сунула голову в центр их кружка, вынудив Лефтрина и Элис попятиться. Она широко раскрыла пасть, пробуя воздух вокруг Рапскаля, когда он воскликнул:
— Конечно же, со мной все в порядке! Я просто замерз. Почему мы все еще здесь? Сколько времени?
— Уже вечер, — мрачно ответил Лефтрин. — И мы все еще здесь по твоей милости. Поверить не могу, что ты оказался настолько безалаберным и неосмотрительным! Но сейчас мы не станем говорить об этом. Надо как можно быстрее перебраться на тот берег.
Юный хранитель быстро приходил в себя. Элис наблюдала, как он выпрямился, поднялся на ноги и заковылял к своему дракону. Как только он прикоснулся к Хеби, оба заметно успокоились. Драконица прекратила метаться, а Рапскаль глубоко вздохнул и обернулся к ним. Его красивое лицо наконец расслабилось.
Он откинул темные волосы и заговорил как ни в чем не бывало:
— Не будем понапрасну терять время. Бедной Хеби и так придется в третий раз лететь в полной темноте.
— Элис полетит первой, — заявил Лефтрин. — Потом ты. Тебя нельзя оставлять здесь без присмотра.
— Без присмотра?
— Ты знаешь, о чем я. Мы обсудим это, когда будем в безопасности на другом берегу, возле огня.
Рапскаль с обидой взглянул на капитана, но сказал лишь:
— Значит, сначала Элис.

Элис не впервые поднялась в воздух на драконе, но ей казалось, что она никогда не сможет к этому привыкнуть. Она знала: другие драконы не одобряли того, что Хеби позволяла людям взбираться к ней на спину и ездить, словно на вьючном животном, — и опасалась, что они захотят положить этому конец. Громче всех возмущалась Синтара, самая крупная из самок. Но не стоило сейчас думать о плохом, сердце Элис и без того отчаянно колотилось от страха. Шутка ли сказать, тут ведь совершенно не за что ухватиться, нет даже самого короткого троса.
— А зачем тебе это? — озадаченно спросил Рапскаль, когда впервые уговорил Хеби отнести Элис на тот берег, а она поинтересовалась, за что можно держаться во время полета. — Драконица знает, куда летит. Просто сиди спокойно, и все.
Лефтрин подсадил ее, а драконица услужливо присела, но Элис все равно пришлось карабкаться вверх по чешуйчатому плечу. Она оседлала Хеби, устроившись там, где крылья соединялись с телом. Это было не слишком удобно. Ей пришлось наклониться вперед и положить ладони на шею: эх, жаль, что нет никакой упряжи. Рапскаль научил Хеби взлетать, разбегаясь и подпрыгивая, но остальные драконы считали, что он не прав: они говорили, что нужно просто резко взмыть с земли прямо в небо. Тем не менее каждый полет Хеби начинался со стремительного бега с вершины холма в сторону реки. Затем следовали наклон, резкий прыжок, хлопок, когда она раскрывала крылья, и, наконец, неровное тяжелое биение огромных кожаных крыльев. Элис никогда не была уверена до конца, что Хеби сможет подняться в воздух, не говоря уже о том, чтобы удержаться там.
Но когда драконица взлетела, ритм ее крыльев стал ровнее. Ветер пронизывал Элис насквозь, обжигал ее щеки, пробирался под изношенную одежду. Женщина судорожно вцепилась в чешуйчатую мускулистую плоть. Если она соскользнет, то упадет в холодную реку и погибнет. Никто не сможет ее спасти. С тех пор как беспомощную Хеби унесло наводнением, та боялась воды. Она ни за что не нырнет в ледяную воду вслед за свалившимся седоком. Элис отогнала пугающие мысли. Она не упадет. Не упадет, и все тут.
Прищурившись, молодая женщина внимательно смотрела на крошечные огоньки на противоположном берегу реки и уверяла себя, что совсем скоро будет там. Огней было не так уж и много. Хранители и команда «Смоляного» заняли несколько домов, в которых еще можно было жить, и постарались по мере сил отремонтировать их: все-таки какое-никакое укрытие от холода и дождя. Однако их было слишком мало даже для того, чтобы основать деревушку.
«Но придут и другие, — с грустью подумала Элис, — как только весть о нашем открытии разнесется повсюду. И вполне возможно, это станет концом Кельсингры».

Лефтрин следил, как алый дракон исчезает в темной дали.
— Са, сохрани ее! — горячо воскликнул он, а затем губы его скривила удивленная усмешка.
Прежде, пока Элис еще не вошла в его жизнь, капитан никогда не молился. Сейчас же он ловил себя на этом каждый раз, когда она вновь и вновь шла на риск: исследовала заброшенные города, пыталась охотиться, летала верхом на драконе… Лефтрин покачал головой, когда Элис скрылась во мраке. Как бы сильно он за нее ни боялся, именно отважный характер этой женщины стал первой чертой, столь привлекшей его. Когда Элис Финбок появилась в порту Удачного в первый раз, в шляпке с вуалью и развевающихся юбках, он был потрясен до глубины души: ну надо же, столь утонченная дама собирается взойти на борт его баркаса и отправиться в опасное путешествие по реке Дождевых чащоб!
Теперь ее руки загрубели, волосы были небрежно стянуты в пучок, а вуаль и ленты давно позабыты. Но Элис по-прежнему оставалась утонченной дамой, такой же элегантной, как и прежде, подобно тому как хороший инструмент сохраняет свои свойства, сколь бы долго им ни пользовались. Она была особенной и неповторимой, его Элис. Крепкой, как диводрево, и изящной, словно кружево.
Лефтрин больше не мог видеть ни ее, ни драконицу. Тьма поглотила их обеих. Но он все равно смотрел в небо, надеясь, что Хеби будет осторожна в полете и благополучно доставит Элис на безопасную сторону.
— Они уже приземлились, — тихо сказал Рапскаль.
Лефтрин удивленно посмотрел на него:
— Ты можешь видеть так далеко?
Рапскаль весело улыбнулся. Его глаза мерцали в сумерках голубым.
— Моя драконица сообщила это мне. Она уже возвращается к нам.
— Ну конечно, — ответил Лефтрин.
Он тихо вздохнул. Было так просто забыть о связи Рапскаля с драконом. Так просто забыть о мальчишеской стороне юного Старшего. Как и все подростки, Рапскаль любил опасные забавы. И сегодня он проявил непростительную беспечность. Даже Хеби поняла это. Нельзя позволить ему так рисковать собой снова.
Лефтрин прочистил горло:
— Что ты делал, когда мы нашли тебя? Этому нет оправданий. Только не говори, что не осознавал опасности: все, кто родился в Дождевых чащобах, в курсе, к чему это может привести. И о чем ты только думал? Ты что, хотел утонуть в воспоминаниях? Навсегда стать потерянным для нас?
Рапскаль прямо встретил его взгляд. Его глаза светились в темноте голубым так ярко, словно он был стариком, прошедшим через долгие годы изменений. Его улыбка стала шире, и он радостно заявил:
— Вообще-то, да, хотел.
Лефтрин изумленно уставился на него. Слова парня поразили его. Рапскаль и не думал огрызаться, он произнес их совершенно искренне, без всякого вызова.
— О чем ты говоришь? Ты и впрямь намерен превратиться в пускающего слюни идиота, вечно блуждающего по воспоминаниям древних и не способного контролировать свое тело? Одряхлеть и стать обузой для тех, кто тебя любит, или умереть от голода в собственных испражнениях, когда все покинут тебя из-за твоего эгоизма? А именно так и случится, можешь не сомневаться.
Он описал смерть человека, утонувшего в воспоминаниях, стараясь нагнать на Рапскаля побольше страха. Нужно любой ценой убедить парня не возвращаться к наслаждению прошлым, которое ему не принадлежит. «Тонуть в воспоминаниях» — так называли это в Дождевых чащобах. Сейчас это происходило уже не так часто, как в ту пору, когда города Старших были только-только найдены, однако все еще случалось, причем обычно с юношами вроде Рапскаля. Соблазн прикоснуться к стенам и статуям, сделанным из камня памяти, был велик. Существование в Дождевых чащобах уже не было таким тяжелым, как прежде, однако не шло ни в какое сравнение с роскошной и богатой жизнью Старших, запечатленной в камнях памяти.
Как только молодой парень обнаруживал один из таких артефактов, соблазн снова и снова возвращаться к чудесному сну, сотканному из чужих воспоминаний о пирах, музыке и любви, зачастую оказывался слишком велик, чтобы устоять. Предоставленные самим себе, юнцы буквально тонули в воспоминаниях, забыв о собственной жизни и нуждах своих реальных тел ради удовольствий призрачной цивилизации, не существующей больше.
Лефтрин понимал магию этого притяжения. Почти каждый смелый парнишка из Дождевых чащоб хоть раз попробовал погрузиться в нее. Тайные сведения о том, где спрятаны самые лучшие и самые сильные воспоминания, передавались из уст в уста, от поколения к поколению. Рассказывали, что якобы, дотронувшись до резьбы на камне в городе Старших, похороненном под Трехогом, можно перенестись на роскошный пир, где играла неземная музыка. Ходили слухи и о другом камне памяти, хранившем воспоминания о впечатляющих состязаниях Старших в искусстве плотской любви. Много лет назад Совет торговцев Дождевых чащоб принял решение уничтожить оба упомянутых артефакта, так как слишком многие молодые люди пали их жертвами. Даже говорить об этом строго запрещалось.
Наблюдая сейчас за Рапскалем, Лефтрин задумался: что же, интересно, тот обнаружил, прикоснувшись к статуе? Какие воспоминания хранят эти камни? И как сильно будет их притяжение, когда об этом узнают и другие хранители? Капитан с ужасом представил, как скажет Элис, что скульптуру необходимо разрушить, а затем прикинул, как трудно будет разбить ее на куски. Старшие строили на века. Ничто из созданного ими не сдавалось легко — ни природе, ни человеку. Уничтожение артефакта займет дни, а может, и недели. И это будет сопряжено с немалым риском. Для тех, кто чувствителен к камню памяти, опасно даже легкое прикосновение. Даже вдыхание пыли может иметь серьезные последствия.
— Что ты нашел в этой статуе, парень? Неужели ради этого стоит отказаться от своей собственной жизни?
Рапскаль улыбнулся:
— Капитан, не надо так волноваться. Я действую вовсе не бездумно, а делаю то, что и должен делать. То, что Старшие делали всегда. Именно для этого воспоминания и были сохранены в камне. Мне это нисколько не повредит, а, напротив, поможет стать тем, кем я должен стать.
Сердце Лефтрина падало все глубже с каждым уверенным заявлением юноши. Он уже говорил как незнакомец, совсем не так, как вечный непоседа Рапскаль, к которому капитан привык. Неужели его могло затянуть так быстро?
Лефтрин строго произнес:
— Так это видится тебе, хранитель. Так это виделось многим до тебя, а когда несчастные погрузились слишком глубоко, то не смогли вернуться, и было уже слишком поздно, чтобы еще раз об этом подумать. Поверь, мне и самому знакомо это притяжение, Рапскаль. Когда-то и я был молод. Однажды я тоже положил руку на камень памяти, и меня захватило…
— Правда? — Рапскаль склонил голову и воззрился на Лефтрина. В угасающем свете дня моряк не смог различить выражения глаз мальчишки. Сквозило ли в них сомнение? Или даже снисхождение?
— Но даже если и так, — продолжил Рапскаль мягко, — то для тебя все наверняка было иначе. Это как… как читать чужой дневник. — Он поднял глаза и широко улыбнулся. — А вот и она, моя красавица, моя дорогая девочка, мое алое чудо!
Красная драконица замедлилась, хлопая широко распахнутыми крыльями, легко опустилась и замерла, приземлившись в нескольких шагах от них. Ее мерцающие глаза закружились от удовольствия при словах хранителя.
— Теперь твоя очередь, — сказал Рапскаль капитану, улыбаясь.
Но Лефтрин не улыбнулся в ответ:
— Нет уж, твоя. Пришли потом Хеби за мной. Я не намерен оставлять тебя наедине с этой статуей.
Рапскаль наградил его долгим и пристальным взглядом, а затем пожал худым плечом:
— Ладно, капитан. Но знаешь, что я тебе скажу: здесь, в этом городе, я чувствую себя куда менее одиноким, чем прежде. — Он развел руки в стороны, как будто хотел обнять свою драконицу, и потянулся к ней. Маленькая красная королева приподнялась на задних лапах, а затем снова опустилась. Она склонила к хранителю голову и издала что-то среднее между рычанием и мурлыканьем, когда Рапскаль дотянулся до нее и взобрался к ней на плечи. — Я отправлю за тобой Хеби! — пообещал парень Лефтрину, прежде чем алая драконица развернулась на задних лапах и начала свой разбег по склону холма.

Пятый день месяца Перемен, седьмой год Вольного союза торговцев 
От Рейала, исполняющего обязанности смотрителя голубятни в Удачном, — Детози, смотрительнице голубятни в Трехоге 

Послание от торгового семейства Мельдар и торгового семейства Кинкаррон с повторным предложением значительного вознаграждения за любые сведения о местонахождении и здоровье Седрика Мельдара и Элис Финбок, урожденной Кинкаррон, с просьбой послать уведомление в Трехог и Кассарик.

Детози, несколько слов лично от меня. Спасибо тебе за советы и передай также мою благодарность Эреку. Я с трудом сдержался и оставил без внимания возмутительное письмо Кима. Теперь нашими клиентами подано уже несколько жалоб о состоянии посланий, поступающих из Кассарика. Я буду держаться тише воды ниже травы, как и подобает юному подмастерью. И пусть другие разбираются, правда ли письма вскрываются именно там, а также кто и с какой целью нарушает правила. 
Твой племянник Рейал 

Глава 5. Торговец Удачного

Дверь распахнулась в темноту. Гест осторожно ступил в комнату, поморщившись от запахов выветрившихся духов и затхлости. Кто бы ни убирал это помещение в последний раз, этот человек явно не особо старался. Угли давно угасшего огня до сих пор так и лежали в маленьком камине, распространяя зловоние старого пепла. Сделав несколько больших шагов, Гест оказался у окна и отдернул занавески, впуская в комнату серый зимний свет. Широко распахнув окно навстречу холодному дню, он так и оставил его открытым.
Изначально предполагалось, что это небольшое помещение будет служить Элис комнатой для шитья. Его мать получила огромное удовольствие, подготавливая ее для будущей невестки: Силия Финбок тщательно выбирала кресла, которые должны были стоять у камина, маленькие столики, темно-синие портьеры и ковер с цветочным узором. Но его неудобная жена не интересовалась рукоделием. Нет, это занятие не для Элис! В то время как супруги других мужчин вдохновенно отделывали новые шляпки или вышивали девизы, его жена шаталась по рынкам, разыскивая старые свитки, чтобы купить их по непомерным ценам и притащить домой. Полки, окрашенные в золотой и белый цвета и предназначавшиеся для безделушек, прогибались под грузом свитков, книг и стопок записок. Поверхность большого деревянного стола, который заменил собой изящный столик для шитья, была пуста. Надо отдать должное Элис: по крайней мере, она навела здесь порядок, перед тем как уехать.
И вдруг Гест понял, что стол был абсолютно пуст. НЕТ! Она не могла забрать с собой подобный раритет! Даже Элис не была настолько одержима, чтобы рисковать драгоценным свитком Старших, который Гест преподнес ей перед свадьбой в качестве подарка. Он был просто невероятно дорогим. Зная его цену и хрупкость, она поместила проклятую диковинку в специальный футляр, чтобы предохранить от пыли и любопытных прикосновений. Элис ни за что бы не взяла с собой такой уникальный предмет, отправляясь на лодочную прогулку по реке Дождевых чащоб. Или все-таки она прихватила его?
Этот самый свиток — один из немногих полностью уцелевших документов Старших, найденных в Кассарике, — Седрик разыскал для него еще в те времена, когда Гест ухаживал за Элис. Секретарь уверил его, что, несмотря даже на заоблачную цену, которую заломили за раритет, это будет очень выгодным вложением средств. Ведь в результате Гест не только приобретет уникальный артефакт Старших, но заодно и добьется согласия Элис на брак. Ну, просто не сделка, а мечта любого торговца: отдать что-то только для того, чтобы немедленно получить это обратно, да еще и женщину в придачу. Они смеялись над этим накануне того дня, когда Гест торжественно преподнес драгоценный свиток убогому маленькому созданию.
Гест презрительно нахмурился, вспомнив ту ночь. Да, он тогда веселился от души, сознавая, как ловко все обстряпал. А вот Седрик сидел тихо, кусая губы, а потом осмелился спросить:
— Ты точно намерен продолжить свою затею? Не сомневаюсь, что этот прекрасный подарок, как ничто другое, поможет тебе завоевать расположение Элис и добиться от нее согласия стать твоей женой. Но действительно ли ты уверен, что хочешь именно этого?
— Ну конечно же нет!
Они пили в кабинете Геста, с комфортом расположившись у камина и наблюдая, как сучковатое яблочное полено прогорает в пепел. В большом доме было тихо и спокойно, занавески задернуты, чтобы не впускать в комнату ночь. Война с Калсидой наконец-то закончилась, торговля возобновилась, и жизнь постепенно налаживалась. Доброе вино и выдержанный бренди, песни и развлечения вернулись в Удачный. Вновь открылись постоялые дворы и таверны, заработали театры — все это быстро восстанавливалось и поднималось из пепла, чтобы придать городу еще большее великолепие, чем то, каким обладал старый Удачный, до того как он был сожжен и разграблен врагами. Здесь легко делались состояния. Это было прекрасное время для молодых, богатых и независимых.
А потом… И надо же было отцу Геста, этому закостенелому консерватору, все испортить, настояв на том, что сын должен найти жену и обзавестись потомством. Старик заявил, что в противном случае Гест утратит право считаться единственным наследником фамильного состояния Финбоков.
— Если бы это зависело только от меня, я бы оставил все по-старому, — сказал Гест Седрику. — Я вполне доволен своей жизнью: у меня есть друзья и свое дело, вполне процветающее торговое предприятие. Я могу укладывать тебя в постель, когда захочу. Последнее, что мне нужно, — это назойливая дамочка, создающая в моем доме излишнюю суету, требующая, чтобы ей уделяли время и внимание. Еще меньше я хочу получить вечно вопящих младенцев и чумазых маленьких детишек.
— Но пока твой отец жив, носит мантию торговца и единолично распоряжается семейным состоянием, ты должен всячески ему угождать.
Слова Седрика заставили Геста нахмуриться — и тогда, и сейчас.
— Не совсем так. Я должен делать вид, что угождаю ему. Однако думать в первую очередь я буду о том, чтобы мне было хорошо. Вот так-то, мой друг.
— Ну, коли так, то ладно. — Седрик слегка пьяным движением указал на свиток в древнем декоративном футляре. — Тогда эта вещица — именно то, что тебе нужно, Гест. Я знаю Элис многие годы. Увлечение древними Старшими и драконами целиком поглотило ее. Такой подарок склонит ее на твою сторону.
Так и случилось. В то время ему казалось, что проклятая безделушка, за которую пришлось выложить заоблачную сумму, того стоила. Элис сразу согласилась выйти за него замуж. А дальше все пошло как по маслу: ухаживать за ней, придерживаясь традиций Удачного, было так же просто, как и следовать маршруту по карте. Они поженились, отец Геста предоставил новобрачным прекрасный новый особняк и значительно увеличил содержание сына, так что все было просто замечательно. Правда, время от времени его родители выражали недовольство тем, что Элис не производит на свет наследников, но это едва ли была вина Геста. Даже если бы ему и нравились женщины, он вряд ли бы выбрал Элис. Непослушные рыжие волосы и целая россыпь веснушек, похожих на отметины после оспы: на лице, руках и плечах. Она была крепкой здоровой женщиной, которая, казалось бы, должна была легко зачать и сразу же родить ему надоедливого писклявого отпрыска. Но даже этого она не смогла сделать как следует.
И вот, спустя годы, когда Гест думал, что Элис давно уже смирилась и привыкла к налаженному, ее вдруг посетила дикая мысль — отправиться в Дождевые чащобы изучать драконов. И будь он проклят, если Седрик не поддержал ее в этом глупейшем начинании. Они оба имели наглость напомнить ему, что он сам согласился на такое путешествие как на одно из условий брачного контракта. И что? Даже если и так, ни одна порядочная женщина не стала бы настаивать на столь абсурдной затее. Основательно разгневавшись на секретаря и на Элис, Гест отослал их в Дождевые чащобы вместе. Пусть Седрик сполна насладится вечным нытьем своего «старого друга» и всеми прелестями изнурительной дороги. Посмотрим, как этому изнеженному франту понравится жить в походных условиях на корабле посреди зловонной реки. Эгоистичный негодяй, неблагодарный идиот. Да и Элис ему под стать, ничуть не умнее. Так Гест думал тогда. И обнаружить теперь, что эта парочка обокрала его, что они прихватили наиболее ценный свиток из всей дорогостоящей коллекции, которую собрала эта глупая рыжая корова, было просто невыносимо.
Гест шагнул обратно к двери и выглянул наружу:
— Чед! Ты где? А ну, немедленно подойди сюда!
— Иду, сударь! — Голос слуги звучал издалека, возможно из винного погреба. Ленивый ублюдок. Его никогда нет рядом, когда он нужен хозяину.
Гест нетерпеливо зашагал по комнате, ища и не находя драгоценный свиток. Эта сучка украла его! Он сжал кулаки. Ну ничего, вскоре она узнает, что муж оставил ее без гроша. И вероломный Седрик тоже получит по заслугам! Когда Гест, приехав из путешествия по делам фирмы, обнаружил, что ни его жена, ни его секретарь, невесть зачем отправившиеся в Дождевые чащобы, до сих пор не вернулись, он пришел в ярость. Несмотря на это, он сдерживался и ничего не предпринимал до тех пор, пока мерзкие слухи о том, что эти двое сбежали вместе, наставив ему рога, не начали вредить его общественному положению. Разумеется, в кругу ближайших друзей Геста знали, что это просто не может быть правдой, поскольку Седрик одинаково был не в состоянии как соблазнить женщину, так и проявить характер. Но в Удачном были и другие люди, общество, в котором верили сплетням и осмелились жалеть Геста, сочувствовать обманутому мужу.
Многие искренне сопереживали молодому Финбоку, не сомневаясь, что его сердце разбито, имели наглость советовать Гесту, как лучше вернуть расположение жены. Но хуже всех были честолюбивые матроны, которые тихонько подстрекали его расторгнуть брачный контракт и найти «более подходящую, порядочную, здоровую и способную к деторождению супругу», тем паче что у них как раз была дочь, племянница или внучка, которая превосходно отвечала всем этим требованиям. Одна вдова даже отважилась предложить свою кандидатуру. Такие домогательства были унизительны, но еще хуже были жалость и сочувствие окружающих. Похоже, многие вообразили, что Гест Финбок не предпринимает никаких решительных действий, поскольку и впрямь скорбит по своей рыжей корове!
Именно тогда он и разослал по всем крупным городам на реке Дождевых чащоб уведомления, недвусмысленно заявив: любому, кто окажется достаточно глуп, чтобы предоставить кредит сбежавшей парочке, нечего рассчитывать на оплату их долгов из кармана Геста Финбока. Элис и Седрик решили бросить его? Прекрасно! Поглядим, как они запоют, когда он полностью перекроет им денежный поток. И заодно все поймут, насколько мало его заботит, что случилось с его женой и секретарем.
Да куда же подевался этот проклятый слуга? Гест опять высунулся в коридор.
— Чед! — яростно завопил он, и его гнев не смягчился, когда слуга заставил хозяина вздрогнуть, появившись в коридоре позади него и сказав:
— Я здесь, господин мой.
— Где ты ходишь? Когда я тебя зову, это значит, что ты нужен мне немедленно.
— Прошу прощения, господин, но я встречал посетителя и устраивал его в вашем кабинете. Этот человек хорошо одет и приехал в наемном экипаже — самом лучшем, смею заметить. Он говорит, что прибыл из Калсиды на корабле, который причалил только этим утром, и что вы ожидаете его.
— Как его зовут? — спросил Гест. Он напряг мозги, но не мог припомнить ни одной назначенной на сегодня встречи.
— Посетитель наотрез отказался сказать мне это, господин. Он сказал, что это вопрос весьма деликатный и что он привез подарки и сообщения не только вам, но и некоему господину по имени Бегасти Коред. Он также упомянул о том, что Седрик Мельдар договорился с ним обо всем несколько месяцев тому назад, но вроде как ожидаемые грузы не прибыли вовремя, и теперь кто-то должен заплатить за задержку…
— Достаточно!
Опять этот проклятый Седрик! Гест уже устал думать о нем. Но чтобы секретарь сбежал, даже не предупредив о том, что заключил какое-то соглашение? Это совершенно на него не похоже. Седрик отличался щепетильностью в деловых вопросах и тщательно продумывал любую мелочь, никогда ни о чем не забывал. И к тому же очень странно, что этот паразит так долго остается вдалеке от привычного комфорта. Если только за всем этим не кроется нечто большее. Эта мысль встревожила Геста. Седрик и Элис с детства были друзьями. А вдруг эти двое объединились и составили против Геста какой-то заговор с целью присвоить себе его торговое предприятие? И как раз в этот момент он вспомнил, зачем вызвал Чеда.
— Хватит уже трепать языком! Займись лучше делом. На этом столе был свиток, очень ценный, в деревянном футляре со стеклянной крышкой. Он лежал вот тут, а теперь пропал. Я хочу, чтобы его нашли.
— Осмелюсь доложить… — начал этот идиот Чед.
— Разыщи свиток! — прикрикнул на него Гест. — Найди его немедленно, или будешь обвинен в воровстве!
— Но господин! — внезапно возразил слуга. — Я ничего не знаю о содержимом этой комнаты. Когда я только прибыл, мне было сказано, что это территория горничных госпожи. Потом, когда ты, господин мой, повелел уволить горничных, я не взял на себя их заботы, поскольку ты…
— Найди свиток! — завопил Гест. Он отвернулся от слуги и зашагал по коридору прочь. — И подай нам в кабинет угощение, пока я выясняю, какие еще планы ты мне расстроил.
Отведя душу криком, Гест испытал некоторое облегчение. Приятно было видеть, как побледнел и задрожал слуга, испугавшись за свое место. Ничего, теперь Чед непременно отыщет пропажу.
Если только Элис с Седриком и впрямь не украли драгоценный свиток. А как насчет других раритетов, которые эта неблагодарная маленькая женщина и его вероломный секретарь скупали годами? Гест резко остановился, припоминая, как старательно Седрик отыскивал для Элис самые дорогие и древние документы и как он постоянно уговаривал Геста их купить, внушая ему, что надо же чем-то занять жену. А к концу того времени, что они были вместе, Седрик даже отважился утверждать, что его жена — подумать только! — заслуживает таких подарков в качестве вознаграждения за брак по расчету. Гест тогда решительно возразил, что Элис прекрасно знала, на что идет, когда подписывала брачный контракт. С самого начала он дал ей четко понять, что их брак — это только видимость, он заключен по расчету, исключительно с целью обзавестись наследником. Теперь Гест предался невеселым размышлениям о том, какую часть его состояния супруга истратила на рваные клочки коровьих шкур и заплесневелые книги. Где-то должны быть записи, что-то вроде реестра этих предметов с указанием стоимости каждого. Седрик скрупулезно вел отчетность. Но где же эти записи? Или они забрали их вместе с драгоценными артефактами, когда задумали сбежать от него?
Проклятье! Ну конечно, именно так они и сделали. Теперь все обрело смысл. То, как настойчиво Седрик добивался, чтобы Элис было позволено совершить эту бесполезную поездку в Дождевые чащобы. И его глупая ссора с Гестом, из-за которой Гест приказал секретарю отправиться вместе с ней. Конечно, эта парочка все подстроила! В ярости он заскрипел зубами. Они сговорились против него, выставили дураком в его же собственном доме, при помощи его же собственных денег. Ну что же, теперь они поймут, что с Гестом Финбоком шутки плохи. Он обязательно разыщет злоумышленников и вернет свое, оставит их опозоренными и без гроша в кармане!
Он тяжело дышал, сердце бешено колотилось в груди. Гест заставил себя замереть, сделал несколько глубоких вдохов и затем задержался на секунду перед дверью, чтобы одернуть жакет и поправить воротник и манжеты. Он понятия не имел, что за калсидиец ожидает его в кабинете, однако не исключено, что этот визит мог оказаться ниточкой к заговору Седрика против него. И если так, Гест намеревался вытряхнуть из этого человека всю информацию, какую только сможет. Ну а потом он прикажет Чеду выгнать калсидийца из дома.
Гест вошел в комнату внешне совершенно спокойный и невозмутимый, с вежливой улыбкой на лице. Ожидавший его калсидиец был молод и мускулист. Гость был одет в просторную белую рубашку, парчовый жилет и широкие брюки из простеганного шелка, на ногах красовались сапоги из блестящей черной кожи. На бедре висел какой-то странный клинок с изогнутым лезвием: ни меч, ни нож, а нечто среднее. Рукоять черная, обернутая кожей. Не для красоты, а чтобы было удобнее держать. На полу возле посетителя лежала сумка с гербом герцога Калсиды.
Незнакомец поднял глаза от ящиков письменного стола Геста, которые нагло обшаривал. Его коротко стриженные волосы и борода не могли скрыть алый шрам, который шел от угла левого глаза через всю щеку и губы к подбородку. Это явно была свежая, еще не зажившая полностью рана. Края шрама на губах расходились, из-за чего слова мужчины, когда он заговорил, звучали не очень четко.
— Где обещанный товар? Даю тебе последний шанс по-хорошему отдать его. Имей в виду, каждый день задержки дорого тебе обойдется.
Гнев Геста, вызванный тем, что кто-то роется в его столе, внезапно сменился страхом, когда калсидиец положил руку на рукоять своего странного оружия. Несколько долгих секунд оба молчали. Когда к Гесту наконец вернулся дар речи, голос его прозвучал беспомощно:
— Я не знаю, о чем ты говоришь. Убирайся из моего дома, или я вызову городскую стражу.
Пришелец посмотрел на него, его серые глаза были спокойными и внимательными. Ни страха, ни гнева. Он просто оценивал хозяина кабинета. И это пугало.
— Убирайся немедленно!
Калсидиец резко отступил от стола с его разворошенным содержимым. Когда незнакомец стремительно обошел его, Гест высокомерно указал рукой на дверь, так и оставшуюся приоткрытой. Одним быстрым и плавным движением незваный гость левой рукой схватил Геста за запястье, а правой — обнажил клинок и полоснул им по ладони до кончика указательного пальца, оставив длинный неглубокий порез. После чего отпустил его руку и отпрыгнул обратно.
Кровь хлынула из раны, и Геста пронзила такая острая боль, что он скрючился и взвыл, а калсидиец тем временем прошел к окну и как ни в чем не бывало вытер свой клинок о занавеску. А затем бросил через плечо, словно бы не замечая реакции Геста:
— Маленькое напоминание о том, что не стоит лгать. Второе напоминание относительно того, что нельзя задерживать обещанный товар, будет гораздо более суровым. Почти таким же жестоким, как предупреждение, которое сделал мне мечник герцога, когда я был вынужден доложить, что у меня нет никаких вестей ни от Бегасти Кореда, ни от Седрика из Удачного.
Гест крепко сжимал запястье, стараясь притупить обжигающую боль, которая закипала в руке. Кровь текла из раны, просачивалась сквозь пальцы на дорогой ковер кабинета. Он набрал побольше воздуха и что есть силы закричал:
— Чед! Сюда! На помощь, Чед!
Дверь начала было отворяться, но калсидиец, прыгнув по-кошачьи, оказался рядом и удержал ее прежде, чем она полностью распахнулась. Он вклинился в дверной проем, закрыв его своим телом:
— Чай и печенье? Как предусмотрительно! Я возьму угощение, а вы, любезнейший, пожалуйста, проследите, чтобы нам не мешали. Мы обсуждаем чрезвычайно деликатный вопрос.
— Господин мой, ты звал меня? — Вопрос Чеда взбесил Геста. Ну как можно быть таким недоумком?
— Спаси меня! — прокричал он, пока руки калсидийца были заняты подносом с чаем. Не пролив ни капли, мужчина поставил поднос у его ног и стремительно вернулся, чтобы закрыть и запереть дверь.
— Господин? Все в порядке, господин? — Озадаченный голос Чеда едва доносился через тяжелые двери.
— Нет! Этот тип сумасшедший, позови на помощь!
— Господин?
Гест не успел перевести дыхание, как калсидиец встал перед ним, вновь обнажив свой клинок и на этот раз приставив его к горлу хозяина. Незнакомец улыбнулся, растянув свои шрамы. Кровь засочилась из нижней губы — такими недавними были его раны. Он заговорил мягким, рассудительным тоном:
— Скажи своему рабу, что ты в полном порядке, что нам нужна тишина и ему следует уйти. Ну же, говори немедленно! — Нож дернулся, и воротник Геста внезапно распахнулся; через мгновение он почувствовал в месте пореза острую боль и стекающую струйку теплой крови.
Тяжело дыша, Гест уже набрал было воздуха, чтобы крикнуть, но посетитель внезапно ударил его ладонью по щеке.
— Господин, что происходит? Мне позвать на помощь? — Дверная ручка безуспешно дернулась.
Калсидиец улыбался, снова достав свой клинок и выписывая им узоры у Геста перед глазами. Он был чертовски ловок и проворен.
— Нет! — выкрикнул Гест, в то время как нож чуть задел кончик его носа и спустился к горлу. — НЕТ, Чед, не нужно! Ты не так понял меня! Оставь нас! Не вмешивайся!
Дверная ручка перестала трястись, словно в танце.
— Сударь? Вы уверены, что все хорошо?
— Да оставь же нас! — проорал Гест, когда лезвие ножа прочертило линию по его горлу. — Уходи!
— Как пожелаешь, господин.
Наступила тишина. Однако кончик ножа все еще покоился у Геста под подбородком, заставляя его приподниматься на носки, а рука все так же горела и пульсировала, и кровь капала с пальцев. Казалось, целая вечность прошла в этой неподвижной пытке, пока внезапно калсидиец не убрал клинок в ножны. В два широких шага он снова оказался у двери, и у Геста вспыхнула безумная надежда, что незваный гость собирается уйти. Однако незнакомец наклонился и поднял поднос с чаем. Переступив через свою сумку, он подошел к письменному столу Геста и беззаботно смахнул лежавшие там бумаги, чтобы поставить поднос. Затем калсидиец расправил чистую салфетку и вытер об нее свой нож, следя за Финбоком холодными серыми глазами. На ткани осталась алая полоса.
Он кинул салфетку Гесту:
— Перевяжи руку. И давай уже перейдем к делу. Настало время отдать обещанный товар.
Гест неловко замотал рану. Любое прикосновение причиняло ему мучительную боль. Кровь распустилась на салфетке, словно алый цветок. Он устало вздохнул и провел рукавом по лицу, делая вид, что вытирает пот, а не слезы с глаз. Нельзя выказывать слабость. Калсидиец явно безумен и способен на все, что угодно. Заметив кровь на рукаве, Гест внезапно понял:
— Ты порезал мне нос! Ты поранил мое лицо!
— Крошечный укол самым кончиком ножа. Не обращай внимания.
Калсидиец налил себе в чашку дымящегося чая, задумчиво принюхался и сделал глоток:
— Никогда не понимал, как можно пить отвар листьев. Однако это не так уж и плохо в столь холодный день, как сегодня. Ну же, где обещанный товар? Я жду.
Гест отступил на трясущихся ногах:
— Честное слово, я понятия не имею, о чем ты говоришь.
Калсидиец последовал за ним — с чашкой в одной руке и ножом в другой. Он оттеснил Геста от плотно завешенного окна и буквально загнал беднягу в угол. Сердце Геста бешено колотилось. Мужчина сделал глоток чая и улыбнулся.
— Я послушаю, что ты скажешь, — произнес он спокойно. — Пока допиваю эту чашку чая. После этого ты и мой клинок сольетесь в танце правды.
— Я ничего не могу сказать. Я ничего не знаю. — Гест слышал свой дрожащий голос и не узнавал его.
— Тогда давай вызовем твоего раба Седрика. Ведь это именно он заключил сделку с Бегасти Коредом, не так ли?
Мысли Геста заметались. Бегасти. Лысый купец, у которого вечно воняет изо рта.
— Я вел дела с Бегасти Коредом, но это было раньше. А Седрик вовсе не раб, он мой… помощник. И… — Тут Гест наконец увидел связь между двумя именами и неожиданно понял, о чем идет речь. Он заговорил быстро, не сводя глаз с нависшего над ним клинка: — Мой секретарь предал меня и, прихватив несколько очень ценных свитков, сбежал в Дождевые чащобы. Он вполне мог заключить в своих интересах сделку с Бегасти Коредом. Этот негодяй, наверное, так и сделал. Я подозреваю, что он многое творил за моей спиной, не ставя меня в известность. Так что тебе следует поговорить с Седриком об этом… товаре.
Ну, ясно: органы дракона — вот что ожидал получить от него калсидиец. Драконья печень и драконья кровь, кости, зубы и чешуя. Все это нужно, чтобы создать чудесное снадобье и исцелить престарелого, насквозь больного и, вполне вероятно, безумного герцога Калсиды. Органы дракона практически невозможно достать, не говоря уже о том, что это незаконно. Во что его втянул Седрик?
А калсидиец тем временем допил остатки чая, некоторое время подержал пустую чашку в руке, а потом небрежно бросил ее через плечо на пол. Она упала на ковер и прокатилась по нему, описав полукруг, но не разбившись. У Геста зазвенело в ушах; ему вдруг показалось, что в комнате потемнело. Бедняга в ужасе всхлипнул, когда его мучитель сделал очередной жест своим острым как бритва ножом. Но незнакомец, похоже, этого даже не заметил.
Он повернул голову к хозяину кабинета и улыбнулся ему, словно игривая змея:
— А теперь ты сядешь туда, за свой стол, и мы продолжим беседу, чтобы поскорее докопаться до правды. Я вижу по твоим глазам, ты что-то скрываешь.
— Я не знаю правды. У меня есть подозрения, и только.
Но подозрения быстро складывались в логичную картину. Элис и ее маниакальная страсть к изучению драконов… Неожиданная поддержка Седриком ее смехотворных планов отправиться в Дождевые чащобы, чтобы воочию увидеть этих созданий… Он, кажется, даже упоминал имя Бегасти во время их последней ссоры? Или это было еще раньше? Седрик нес какую-то чушь насчет того, что можно сколотить целое состояние… Гест раздраженно фыркнул. Последние несколько лет Седрик постоянно наблюдал, как он прокладывает себе дорожку в деловом мире. Он был у Геста на посылках, приносил ему чай, чистил его костюмы и, да, согревал его постель. Но, очевидно, честолюбивый парень считал, что заслуживает чего-то лучшего и большего, чем это. Седрик возомнил, что достаточно умен, чтобы обстряпать выгодное дельце на стороне самостоятельно. Если бы он поставил под угрозу лишь себя и Элис, Гест, возможно, счел бы это забавным. Но сейчас, пересекая комнату на ватных ногах и, весь в крови, усаживаясь за письменный стол, он чувствовал ярость по отношению к этому неумехе и предателю Седрику.
Калсидиец устроился на углу стола и сидел там, глядя сверху вниз на Геста. Он улыбнулся:
— Теперь я вижу, что ты порядком разозлился. Небось думаешь: «Эта кровь должна оросить его платок, а не мою салфетку». Я прав, не так ли? Ну же, вызови своего раба, и давай восстановим справедливость.
Гест постарался говорить спокойно:
— Я же объяснил: мой помощник сбежал. Он обокрал меня и сбежал. У меня больше нет с ним ничего общего. Какую бы сделку этот человек ни заключил с Бегасти Коредом, он действовал от своего имени, а я тут ни при чем. Это не имеет ко мне никакого отношения. — Неожиданная ярость на Седрика, который посмел втравить его в подобные неприятности, придала Гесту смелости. Он наклонился вперед в своем кресле и выкрикнул: — Так что ты, господин, совершил огромную ошибку!
Но это не произвело на калсидийца впечатления. Он склонил голову и нагнулся ближе, растянув тонкие губы в улыбке. Однако глаза его при этом оставались по-прежнему суровыми.
— Я совершил ошибку? Возможно. Но не такую смертельную, как ты. И не надейся, что сможешь избежать ответственности. Ты позволил одному из своих рабов заключить сомнительную сделку, обокрасть тебя и сбежать. Ты даже не стал разыскивать его, чтобы наказать. Значит, ты должен заплатить, как если бы твоя лошадь взбесилась на рынке или твоя собака укусила ребенка. Знаешь поговорку: «Сколько раб языком ни болтай, а вырвут его все равно у хозяина»? Ты должен отвечать за то, что сделал твой человек от твоего имени. Может быть, ты лишишься пальца, может, руки… а возможно, и с жизнью расстанешься. Не мне решать, как жестоко ты поплатишься, но ответить в любом случае придется.
— Если Седрик и заключил договор с Бегасти Коредом, мне об этом ничего не известно. По закону я не несу за это ответственности. — Гест из последних сил пытался говорить убедительно.
— В Калсиде мало кого волнуют законы Удачного. А вот чем мы все действительно озабочены, так это пошатнувшимся здоровьем нашего любимого герцога, мудрейшего и величайшего из правителей. Дабы исцелить его, необходимо изготовить чудесное снадобье из драконьей плоти. Задача добыть ее была возложена на Бегасти Кореда — одного из лучших наших купцов, способного раздобыть любые экзотические товары. Чтобы освободить его ум от всех забот, в то время как купец выполняет сию важнейшую миссию, герцог взял всю семью Кореда под свою защиту. Это, как ты можешь догадаться, большая честь, сопряженная также с немалой ответственностью. Однако на протяжении некоторого времени, несмотря на все предпринимаемые усилия, порадовать герцога было, увы, нечем. А потом мы получили утешительное известие: Бегасти Коред в конце концов нанял торговца из Удачного, который принял на себя обязательство помочь с приобретением необходимых товаров.
Поигрывая ножом, калсидиец подвинулся еще ближе и добавил:
— При этом было упомянуто имя не только этого Седрика, но и твое — Геста Финбока, торговца, обладающего весьма солидной репутацией. Ты хорошо известен многим нашим купцам. И все они в один голос утверждают, что ты отличаешься изобретательностью и хотя порой проворачиваешь рискованные сделки, но способен добыть товар наилучшего качества. Ну, и где обещанное?
«Я не знаю». Гест вовремя прикусил язык, не успев произнести эти слова, не без оснований подозревая, что калсидиец выйдет из себя, услышав их снова. Он на миг прикрыл глаза, обдумывая, как бы выкрутиться из этой неприятной ситуации. И решил прибегнуть к излюбленной уловке торговцев — притвориться, что он в состоянии удовлетворить ожидания клиента. А потом всегда можно будет найти отговорки. Или вызвать городскую стражу.
— Вот что я знаю, — сказал он осторожно и поднял обернутую тканью руку, чтобы промокнуть кровь с кончика носа. Зря Гест это сделал. Он сорвал салфеткой корку, и кровь снова начала капать. Финбок решительно положил руки на стол и постарался не замечать этого. — Седрик отправился в Дождевые чащобы. С собой он взял женщину, обладающую огромными познаниями о драконах. Я подозреваю, что он надеялся с ее помощью завоевать расположение этих тварей. Сам я вынужден был на некоторое время уехать по торговым делам. Вернувшись, я обнаружил, что от него нет никаких вестей. А потом узнал, что, добравшись до Дождевых чащоб, Седрик присоединился к группе хранителей, которые сопровождали драконов вверх по реке. С тех пор от участников этого похода не было никаких известий. Вполне возможно, что все они погибли вместе с драконами.
— Ха! Кормишь меня старыми новостями? Когда Бегасти Коред отправил твоего Седрика в путь, тот был не единственным, кому поручили это задание. Другие наши люди отчитались быстрее. Мы задействовали все возможности, какие только могли. Твой Седрик был лишь одним из многих, так что оставь свою ложь при себе. Нам уже известно гораздо больше, чем ты предполагаешь. Думаешь, если рассказать мне старые новости, то я удовольствуюсь ими и оставлю тебя в покое? Тогда ты дурак. И ты дорого поплатишься за то, что считаешь глупцами и нас тоже.
— Клянусь, я не знаю больше того, что рассказал! — Отчаяние сквозило в голосе Геста. Он понимал, что ведет себя неразумно: имея дело с калсидийцами, ни в коем случае нельзя показывать им ни страха, ни сомнений, ни собственной слабости. Но жгучая боль в руке, запах капающей крови и полнейшая нелепость происходящего заставили его задрожать, в буквальном смысле слова.
— Я верю тебе, — неожиданно заявил калсидиец. Он спрыгнул с края стола, неторопливо прошелся обратно к окну и испробовал свой клинок на портьере, безжалостно кромсая ее. Глядя в окно, незнакомец заговорил: — Я верю тебе, потому что у нас возникла та же самая проблема. Мы точно не знаем, где сейчас находится Бегасти Коред; мы считаем, что он тоже отправился в Дождевые чащобы. Возможно, это означает, что он близок к получению необходимого товара.
Гест слегка подвинулся в кресле. Дверь не так уж и далеко, а ковер толстый. Возможно, он сумеет потихоньку добраться до двери, отпереть ее и спастись бегством прежде, чем чужак заметит его маневры? Он подозревал, что если не успеет выскочить за дверь, то поплатится жизнью. Но даже если он окажется в коридоре, то что дальше? Калсидиец кинется за ним, Гест был уверен в этом. От ужаса его затошнило, а голова закружилась.
— Ты, конечно, знаешь, как сложно калсидийцу получить доступ вверх по реке Дождевых чащоб. То, что Бегасти сумел это обстряпать, говорит о его незаурядной ловкости и изобретательности. Мы подозреваем, что ему помог человек по имени Синад Арих. Возможно, они вместе работают над выполнением этой миссии. Однако оба находятся вне пределов нашей досягаемости. А это не дело. Совсем не дело.
Гест сделал шаг в сторону двери. Калсидиец стоял к нему спиной и водил клинком вверх и вниз по дорогим портьерам, как будто затачивал его о дорогую материю. Но Гесту было все равно: наплевать на шторы, главное, что занятие это отвлекало незваного гостя. Гест сделал очередной тихий шаг. Еще чуть-чуть, и он бросится к двери, откинет защелку, откроет дверь и выскочит в коридор, как ошпаренный кот.
— И поэтому мы решили поступить следующим образом. Мы отправим послания тому, с кем можно связаться. А он в свою очередь доставит сообщения туда, куда мы не можем добраться самостоятельно. И сделает это очень быстро.
Сказав это, мужчина обернулся. Послышался глухой стук, как будто кто-то один раз тяжело ударил в дверь. Гест оглянулся в надежде, что это вернулся Чед. И увидел короткий нож с яркой рукоятью, который слегка подрагивал в твердой древесине. Он сперва даже не сообразил, что произошло. Калсидиец прочистил горло, и Гест посмотрел на него. Другой маленький нож, рукоять которого была украшена веселым красно-зелено-голубым узором, покоился в руке чужака.
— Можешь ли ты бежать быстрее, чем летит нож? Давай проверим?
— Нет, пожалуйста, не надо. Что тебе от меня нужно? Просто скажи, и я непременно дам все, что только смогу. Тебе нужны деньги?
— Ш-ш-ш! — Даже этот глухой звук он сумел произнести резко и сурово. Гест притих. — Экий ты непонятливый, все же так просто. Нам нужен обещанный товар. Плоть и кровь дракона. Чешуя. Зубы. Печень. Нам все равно, кто их добудет, лишь бы это было сделано быстро. А потом ты увидишь, как великодушен герцог Калсиды. Тот, кто доставит нам необходимое, будет щедро вознагражден почестями и звонкой монетой! Поколениями твой дом будут восхвалять и уважать все, кто служит его светлости.
Ладно, торговец Финбок, поступим так. Ты первым делом найдешь Синада Ариха и Бегасти Кореда. Для каждого из них есть маленькая шкатулка — обе они вон в той сумке, что лежит возле твоего прекрасного стола. В каждой из них подарок от герцога, который для них будет важнее собственной жизни. Береги шкатулки. Они бесценны и уникальны. Если ты потеряешь их, то и сам лишишься головы. Когда будешь вручать шкатулки Ариху и Кореду, то на словах передай обоим, что их старшие сыновья шлют своим родителям привет, и заверь, что их наследники благоденствуют под опекой герцога. Однако, к сожалению, не все члены их семей могут похвастаться тем же. А чтобы положение не изменилось к худшему, им обоим следует поскорее завершить свою миссию, а то терпение властителя Калсиды может ведь и иссякнуть. Уверен, что, услышав подобное, эти двое страстно возжелают помочь тебе обнаружить твоего сбежавшего раба. И обещанный нам товар.
С каждым словом этого человека Гест все сильнее впадал в отчаяние. Он сделал последнюю попытку:
— Возможно, достать органы дракона — невыполнимая задача. Ведь после того, как драконы покинули Кассарик, о них и их хранителях не было ни слуху ни духу. Не исключено, что они все погибли.
— Ну тогда тебе остается лишь надеяться, что по крайней мере один из них все еще жив. И что твой раб в состоянии выполнить условия сделки, которую он заключил от твоего имени. Если это не так… Что ж, думаю, ни один из нас не хочет рассуждать о том, насколько страшным может оказаться конец. А теперь мне нужно идти.
Калсидиец неожиданно вложил свой блестящий клинок в ножны. От облегчения Гест ослабел еще больше, чем раньше от ужаса.
— Я сделаю все, что смогу. — Сказать это было легко: теперь, когда незваный гость наконец-то шагнул к выходу, он был готов дать любое обещание.
— Я в этом даже не сомневаюсь, — ответил калсидиец. Он задержался, накрыв пальцами рукоять ножа, который метнул в дверь, и резко дернул, высвобождая клинок из темной обшивки, а затем на мгновение уставился на клинок. — У твоих родителей прекрасный дом, и для своих лет твоя мать все еще очень привлекательная женщина. Полная и красивая. Без шрамов. — Он многозначительно улыбнулся, сказав все, что хотел, и спрятал нож.
А потом калсидиец отпер дверь, вышел за порог и пропал. Гест в два прыжка оказался у двери, захлопнул ее и надежно запер. Ноги не держали его, и Гест рухнул на пол. Он сделал глубокий резкий вдох, пытаясь успокоиться.
— Теперь я в безопасности, — сказал он вслух. — Я в безопасности.
Однако не стоит себя обманывать. Этот негодяй совершенно недвусмысленно угрожал его семье. Если калсидиец посчитает, что его приказ не выполнен, он убьет мать Геста и, вероятно, его отца тоже. А потом снова придет за ним самим.
Гест с трудом встал на ноги и, пошатываясь, добрел до кресла, по-прежнему не осмеливаясь открыть дверь и позвать Чеда: ведь калсидиец мог до сих пор прятаться за ней. Гест налил себе чашку чая. Чай все еще дымился. Неужели так мало времени прошло с тех пор, как этот идиот Чед принес в кабинет угощение и бросил хозяина наедине с безумцем? Неужели сейчас утро? Ему показалось, что минуло несколько дней.
Финбок схватил чашку обеими дрожащими руками и сделал маленький глоток, надеясь, что ароматный горячий напиток поможет ему успокоиться. Его взгляд упал на сумку, которую незваный гость оставил возле письменного стола. Она была сделана в калсидийском стиле: свободно сшитая из плотной ткани, с открытым верхом. Внутри лежали две деревянные шкатулки с эмалевыми медальонами. Ага, черный коготь хищника на ярко-алом фоне — герб герцога Калсиды. Края шкатулок были усыпаны жемчужинами, перемежающимися маленькими рубинами. Эти вещицы сами по себе стоили небольшое состояние. Что же внутри? По словам незнакомца, нечто бесценное и уникальное. В поисках скрытой пружины Гест так и этак вертел одну из шкатулок. Кровь из руки, обернутой салфеткой, просочилась на жемчуг, сделав его розовым.
Что бы там внутри ни лежало, это будет достойной платой за те мучения, что Гест вытерпел нынче утром. Да что этот калсидиец себе позволяет? В нем начал закипать гнев. Нет, нельзя этого так оставлять! Он пойдет к городской страже. Торговцы Удачного всегда ненавидели калсидийцев. Когда они услышат, что сумасшедший убийца свободно расхаживает по городу, они затравят его как собаку. А уж если к тому же просочится слух, что это измена Седрика Мельдара привлекла такого злодея в Удачный… Что ж, какое дело Гесту до репутации Седрика и его семьи? Мерзавцу следовало подумать об этом, прежде чем обворовывать своего господина.
Услышав энергичный стук в дверь, Гест резко вскочил с кресла. Он стоял, дрожа от ужаса, позабыв о шкатулке в руках. Стук повторился, а затем раздался голос Чеда:
— Осмелюсь доложить, господин, что гость ушел. Я подумал, ты захочешь узнать, что я нашел свиток, который ты искал. Ну, тот, в футляре из розового дерева со стеклянным верхом. Он лежал в одном из шкафов вместе с другими свитками. Желаешь осмотреть его?
Гест, пошатываясь, подошел к двери. Здоровой рукой он поднял защелку и воскликнул:
— Пошли за лекарем, дурак! Ты оставил меня на милость сумасшедшего! И позови городскую стражу, немедленно!
Слуга застыл, широко открыв от изумления рот, сжимая в руках драгоценный свиток в декоративном футляре. Шкатулка, которую держал Гест, неожиданно тихо щелкнула, — видимо, какое-то его неосторожное прикосновение запустило скрытую пружину. Двойные створки крышки одновременно открылись. По комнате разлился запах пряностей и грязной соли. Гест заглянул внутрь и потрясенно отшатнулся.
В шкатулке лежала человеческая рука — маленькая, но хорошо сохранившаяся. Вернее, это была кисть детской ручонки: ладонью вверх, пальцы раскрыты как будто в мольбе. Серебряный браслет, обернутый вокруг культи, не скрывал две торчащие оттуда кости. Они были неровными, не просто обрубленными, а раздробленными.
— Милость Са да пребудет с нами! — в ужасе выдохнул Чед. Вид у слуги был такой, словно он вот-вот грохнется в обморок.
Когда к Гесту вернулся дар речи, он сказал:
— Позови только лекаря, Чед. Причем такого, который умеет держать язык за зубами.
— А городская стража более не нужна, господин?
— Нет. И смотри мне, никому ни слова о том, что здесь произошло.

Двенадцатый день месяца Перемен, седьмой год Вольного союза торговцев 
От Детози, смотрительницы голубятни в Трехоге, — Рейалу, исполняющему обязанности смотрителя голубятни в Удачном 

Рейал! 
С сожалением сообщаю тебе, что теперь и мы тоже получили жалобу. Малта Хупрус, урожденная Вестрит, официально уведомила смотрителей голубятни в Трехоге о том, что два последних сообщения от ее матери выглядят так, как будто они были вскрыты, прочитаны и запечатаны заново дешевым воском. Хотя она сама признаёт, что ни в одном из писем не содержалось никакой секретной информации, а лишь обсуждались семейные новости и загадочное исчезновение ее брата, Сельдена Вестрита, обе женщины обеспокоены странной закономерностью: поврежденный воск и небрежно скрученные листы бумаги обнаруживаются во всей их корреспонденции, отправляемой голубиной почтой. Таким образом, репутация смотрителей птиц поставлена на карту. Полагаю, мне не нужно напоминать тебе, что соблюдение конфиденциальности в торговых делах и соблюдение тайны личной переписки являются основными принципами нашей гильдии. 
Если клиенты перестанут верить в нашу честность, мы просто-напросто останемся без работы и лишимся средств к существованию. Хотя, уверена, это и будет официально обсуждаться во всех отделениях гильдии Голубиной почты, я умоляю тебя держать связь со мной и Эреком и первыми уведомлять нас о любых нарушениях, если ты вдруг таковые обнаружишь. Тщательно записывай все, что покажется тебе странным, отмечай малейшие несоответствия в поведении птиц, а также в состоянии восковых пломб и печатей. Пожалуйста, держи нас в курсе, поскольку мы оба очень переживаем. 
Привет от Эрека! 
Твоя тетушка Детози 

Глава 6. Отмеченные Дождевыми чащобами

— Ты никак собираешься в Кассарик? — Малте показалось, что Янни стремилась произнести это так, чтобы в голосе ее не прозвучало осуждения.
Она отложила кисточку для пудры в сторону и мягко ответила:
— Да. Я отправляюсь туда вместе с Рэйном.
Она видела отражение Янни в зеркале перед собой. Лишь легкий стук двери предупредил ее о приходе свекрови. Малта постаралась не хмуриться. Она возилась с косметикой, пытаясь скрыть темные круги под глазами. Из-за тонкой чешуи на лице наносить пудру и румяна стало куда сложнее, чем в те времена, когда она была обычной молодой женщиной с гладкой кожей.
— Зачем? Он и без тебя во всем разберется! Там ведь всего-навсего возникла небольшая проблема с землекопами, а Рэйн более сведущ в раскопках, чем кто-либо из нас.
— Конечно, он прекрасно справится с этим, даже не сомневаюсь. — Малта всегда гордилась познаниями мужа в такой сложной области. — Но я хочу поехать. Может быть, мы узнаем новости о Смоляном. Даже если это будут лишь слухи. До Кассарика ведь всего сутки вверх по реке. Я не думаю, что мы надолго задержимся там.
Она снова взяла кисточку для пудры и нанесла последний штрих сзади на шее, там, где под ее распущенными волосами виднелась серебристо-серая метка — характерный шрам, последствие весьма странного происшествия, случившегося несколько лет назад. Это место было просто невероятно чувствительным. Если Рэйн целовал шрам, это возбуждало ее почти так же сильно, как и прикосновение к «короне» Старшей, которая появилась у нее на лбу. Когда Малта поднялась, чтобы продолжить упаковывать вещи, Янни решилась войти в комнату невестки. Она плотно закрыла за собой дверь, поскольку снаружи бушевала очередная метель.
То, что мать мужа нанесла визит без приглашения, не было чем-то необычным. За годы брака Малта к этому привыкла. Несмотря на полную обособленность, ее комната все же являлась частью отчего дома Рэйна. Все многочисленные комнаты и залы этого дерева входили в состав владений Янни Хупрус, так же как и спальня Малты в ее родовом поместье в Удачном была частью особняка ее родителей. Так что для Янни это был не поход в гости, а просто прогулка по коридору, даже если он и представлял собой тропинку вдоль изгиба громадной ветви дерева.
Поколения назад, когда сатрап Джамелии изгнал «преступников» в Дождевые чащобы, предки Рэйна выбрали это дерево. Прочные нижние ветви, которые когда-то вмещали первое жилище Хупрусов, теперь поддерживали торговые конторы, лавки и специальные заведения, где чистили находки из поселений Старших и исследовали их магические свойства, а также площадки, где рабочие когда-то распиливали части диводрева на доски, и склады, где и по сей день хранились и выставлялись товары, ожидающие покупателей. Следующий уровень ветвей отводился под жилые помещения семьи.
Тут находился большой зал для официальных приемов, выстроенный из цельного древесного массива, который окружал весь ствол. Он был не менее крепок, чем любой особняк в Удачном. Дальше, по мере расхождения ветвей от центрального ствола, располагались рабочие кабинеты и маленькие столовые, спальни и игровые комнаты. Каждое строение было обособлено от других. Какие-то из них поместились на крепком веере смежных веток; другие раскачивались, как скворечники, подвешенные там, где до них могли добраться солнечный свет и легкий ветерок. Все это было соединено между собой тропинками, проходящими по несущим ветвям дерева, а также рукотворными мостиками и подъемниками.
Шли годы; как само дерево, так и жившая на нем семья разрастались, а потому Хупрусы пристраивали все больше и больше помещений, забираясь все выше и выше. Малта и Рэйн поселились в прекрасной секции надежных комнат, построенных вблизи ствола, всего лишь одним уровнем выше собственных покоев Янни. Даже по меркам Удачного покои были просторными и хорошо обставленными. Правда, коридорами тут служили дорожки или мостики, следующие вдоль ветвей или перекинутые от одной ветки к другой, но Малта со временем к этому привыкла. Ведь с некоторых пор это был ее дом, и даже привычки родственников Рэйна свободно наведываться к ним в любое время теперь казались ей нормальными.
Бросив взгляд в сторону переполненного дорожного сундука, Янни приподняла бровь:
— И все это для поездки на несколько дней?
Малта смущенно рассмеялась:
— Никогда не умела путешествовать налегке. Я понимаю, что это бесит Рэйна, но ведь никогда не угадаешь заранее, какая одежда тебе понадобится, особенно если имеешь дело с Советом торговцев Кассарика. Возможно, мне придется сопровождать мужа на деловых встречах, и я должна буду выглядеть соответственно. Не знаю, понадобится ли мне быть царственной и устрашающей или простой и непритязательной.
— Лучше царственной и устрашающей, — решила за нее Янни. — Там ведь у них одни сплошные выскочки, невесть что мнят о себе. Совет Дождевых чащоб сглупил, позволив Кассарику организовать свой собственный Совет. Это внушило им ложное чувство собственной значимости. На какой бы встрече ты ни сопровождала Рэйна, не позволяй никому запугать вас. С самого начала поставь этих людей на место — пусть даже и не пытаются диктовать вам условия. Возьми власть в свои руки и крепко держи ее от начала до конца.
— Ох, Янни, боюсь, ты права. В Кассарике все торговцы думают лишь о получении выгоды, а честность и справедливость для них пустой звук.
— Надень свои кристаллы огня, чтобы сразить их наповал. Да, и еще плащ Старших. Напомни им, что ты из старейшей семьи торговцев Дождевых чащоб. Потребуй, чтобы члены Совета относились к вам обоим с должным уважением. Между прочим, Хупрусы были одними из первых, кто рисковал своими жизнями, когда раскопки в Трехоге еще только-только начинались. В свое время мы немало потрудились и теперь имеем полное право требовать. А если есть новости о Смоляном, хорошенько расспроси обо всем. Напомни Совету об их давнем соглашении с Тинтальей. И о том, что однажды королева драконов может потребовать отчета обо всем, что они сделали для ее собратьев-драконов.
— Или о том, чего эти люди не сделали. Меня беспокоит, что от Смоляного до сих пор нет никаких вестей. Я отправила в Совет запрос и поинтересовалась, не собираются ли они послать еще один корабль, чтобы выяснить судьбу пропавших. И знаешь, что мне ответили? «В настоящее время у нас нет подходящего судна, чтобы снарядить его в дорогу».
Малта тяжело вздохнула и села на кровать. Она посидела немного, переводя дыхание, Янни молча смотрела на нее. Улыбаясь, невестка сказала:
— Собираешься напомнить мне, что я беременна, и спросить, зачем, ради всего святого, я решила куда-то ехать в таком положении?
Янни улыбнулась в ответ, при этом тонкие чешуйки на ее лице разошлись волнами:
— Какой смысл задавать вопросы, если я наперед знаю, что мне на это ответят? Чем ближе время родов, тем больше ты хочешь быть рядом с Рэйном. Это нормально. То, что ты чувствуешь эту потребность, меня только радует. Тем не менее мы обе прекрасно понимаем, что ты рискуешь. Мы ведь не понаслышке знаем, что такое потерять ребенка, поскольку проходили через это, и не однажды. С другой стороны, от судьбы не уйдешь: чему быть, того не миновать. Некоторые женщины чуть ли не с первого дня беременности укладывались в постель и лежали там неподвижно, словно в коконе, надеясь спасти ту новую жизнь, что растет внутри их. — Янни неожиданно тяжело вздохнула. — И все равно дело заканчивалось выкидышем. Или же они рожали настолько слабого или так сильно отмеченного Дождевыми чащобами младенца, что у него не было абсолютно никаких шансов. Ты можешь сделать свой выбор, как и я когда-то, и продолжить жить полной жизнью. Разумеется, нет никаких гарантий, что ребенок родится здоровым. Но поверь, за те годы, что я вынашивала своих детей, я поняла, что это гораздо лучше, чем ждать в неподвижности в темной комнате, заполняя долгие месяцы надеждами и страхами.
Янни замолчала, как будто вдруг поняла, что ни она сама, ни Малта не хотят обсуждать эту тему. И заговорила совершенно о другом:
— Что ж, стало быть, ты отправишься в Кассарик вместе с Рэйном? Он сказал мне, что хочет поговорить с семейством Варгус о том, как они ведут раскопки нашего участка. Ходят слухи, якобы они продвигаются слишком быстро и не укрепляют туннели должным образом. Рэйн боится, что алчные Варгусы ставят получение прибыли выше человеческих жизней. Это не то, о чем мы договаривались, когда сделали их своими партнерами.
— На самом деле все еще хуже, — подтвердила Малта. Она была благодарна свекрови за смену темы. — Рэйн говорит, что Варгусы используют в качестве землекопов татуированных, скудно платят им и не заботятся об их безопасности так, как они бы заботились о безопасности коренных жителей Дождевых чащоб. Татуированные не получают никакой доли, независимо от того, насколько ценна находка, равно как и доплаты за опасность, которой себя подвергают. Эти люди даже не понимают, что в городе Старших существуют более страшные и необычные угрозы, чем обвалы и затопления. Торговцы из семейства Варгус отправляют татуированных на такие участки, куда следует посылать лишь очень опытных рабочих, которые достаточно знают не только о раскопках, но и о других особенностях города.
— Да, до меня тоже доходили подобные слухи, — признала Янни и нахмурилась. — В результате Варгусы сами подталкивают рабочих к воровству и безрассудному поведению. Если человека держат на поденщине и он не получает отдельного вознаграждения за хорошо раскопанное помещение, то с какой стати ему проявлять осторожность и вести скрупулезные записи? Если Варгусы относятся к рабочим почти как к рабам, то почему эти люди должны вести себя иначе?
С другой стороны, — продолжала Янни, — я слышала и то, что говорят сами татуированные. Дескать, мы обещали им, что хорошо примем их и сделаем частью нашего общества; что они смогут тут работать и строить дома, получат право решать свою судьбу; что здесь они не будут гражданами второго сорта, а будут спокойно жить среди нас, вступать в брак и, как мы надеялись, рожать здоровых детей, чтобы населить наши города. Я сама обещала им это. — Янни с горечью покачала головой. — Ну а теперь мы видим, что все пошло не так, как было задумано. Торговцы вроде Варгусов относятся к ним с презрением и считают способными только на черную работу. Заставляют их трудиться на износ, а платят гроши. В ответ многие татуированные ожесточаются и держатся обособленно. Они живут в собственных кварталах и не участвуют в содержании общественных дорог и мостов. Они вступают в брак только друг с другом и производят на свет множество детей, в то время, как наше население продолжает неуклонно сокращаться. Со временем татуированные выживут нас. Они не соблюдают наших обычаев, что ведет только к росту возмущения со стороны исконных жителей Дождевых чащоб. — Янни снова тяжело вздохнула. — А ведь пригласить сюда татуированных было моей идеей. В смутное время войны с Калсидой это казалось прекрасной затеей, в результате которой выиграем мы все. Когда я говорила этим людям, что они смогут жить среди нас, в обществе, где их татуировки на лицах будут не знаком позора, а лишь метками на коже, я искренне полагала, что они в ответ тоже примут те изменения, которые привносят в нас Дождевые чащобы. Я от всей души надеялась, что мы найдем общий язык.
— Но на деле получилось иначе, — согласилась Малта.
Она не в первый раз слышала в голосе Янни сожаление и раскаяние. Все это было ей уже хорошо знакомо: пожилая женщина постоянно сокрушалась из-за того, что ее изначальный план потерпел неудачу.
Малта потянулась, достала пару чулок и медленно скатала их в клубок.
— Янни, это не только твоя вина. В те дни это казалось прекрасным выходом для всех. Ты заключила честную сделку, и глупо теперь упрекать тебя в том, что все пошло не по плану. Мы не можем заставить татуированных объединиться с нами. Но всем известно, что в конце концов они будут вынуждены это сделать. Дождевые чащобы уже затронули некоторых из них, хоть и не так сильно, как ранних поселенцев. Часть татуированных из числа тех, кто перебрался сюда уже взрослыми, стали с возрастом покрываться чешуей, а их потомство перемены затронули в еще большей мере. Новое поколение татуированных стало рождаться с медным отблеском в глазах и с таким оттенком кожи, который ясно говорит о том, что со временем она сделается шероховатой. Так что их дети станут настоящими отпрысками Дождевых чащоб, нравится им это или нет. — Малта опустила ноги на пол и поднялась. Ее поясница запротестовала, и женщина машинально положила руки на живот.
Янни улыбнулась, глядя на невестку:
— Как и твой ребенок, Малта Вестрит Хупрус.
Ответная улыбка Малты была не столь радостной. Она быстро отвернулась и бросила свернутые чулки в сундук, а потом подошла к шкафу, чтобы взять зимний плащ. Слезы жгли ей глаза, и она не хотела, чтобы мать Рэйна их видела.
Янни тихо сказала:
— Не стоит держать страхи и печали в себе. Поделись с другими, и тебе сразу станет легче.
— Ну… — Малта стремилась заставить свой голос звучать обыденно, но потерпела неудачу: слова застревали в горле. — Просто повитуха кое-что сказала мне вчера, когда я ходила к ней.
— Коули — одна из лучших наших повитух, она вот уже много лет помогает роженицам.
— Я знаю, но иногда она слишком прямолинейна. Когда высказывается насчет наших шансов. Насчет того, что мы вообще сильно рискуем, пытаясь завести ребенка. — Малта порылась в шкафу и нашла плащ, который искала. Он был алым, отделанным бархатом, таким мягким и приятным на ощупь. Она потерлась щекой о его складку. — Коули сказала, что верить нужно в лучшее, а готовиться к худшему. Мы должны решить, что будем делать, если ребенок родится живым, но настолько измененным Дождевыми чащобами, что вряд ли выживет. — Малта старалась говорить спокойно. — И предложила: она может задушить младенца подушкой или утопить в теплой воде, перед тем как бросить его на съедение диким зверям. Она позволит нам убедиться, что малыш умер, и даст возможность попрощаться. Или мы можем полностью довериться повитухе, пусть избавится от него по собственному усмотрению, и мы никогда потом не станем обсуждать это снова. Если я выберу последнее, то мы даже не узнаем, сделал ли ребенок хоть один вдох или уже родился мертвым. — Голос молодой женщины предательски задрожал. — Коули говорит, что только мать имеет право решать, как поступить. Но я не могу об этом думать, Янни. Не могу, и все тут. Однако каждый раз, когда я встречаю Коули, она требует от меня ответа. — Малта сжала плащ так, словно это был младенец, которого хотели у нее отнять.
— Это ее работа, — мягко возразила Янни. — За долгие годы Коули стала в каком-то смысле черствой и даже циничной. Не обращай внимания на ее слова. Мы платим Коули за ее умения повитухи, а не за суждения.
— Я знаю, — еле слышно выдохнула Малта.
Она не хотела вспоминать, что еще наговорила ей Коули. Возможно, она и умелая повитуха, но к тому же весьма неприятная, мрачная и озлобленная старуха, у которой нет собственных отпрысков. Малта не хотела лишний раз огорчать мужа и свекровь, передавая им слова мерзкой карги. А сказала та следующее: «Ох, не надо было тебе вообще беременеть! И о чем только вы с Рэйном думаете? Ведь у его брата Бендира уже есть сын, наследник Хупрусов. Зачем тебе ребенок? Ты же знаешь, что он будет чудовищем, как и все твои недоношенные мертворожденные дети». И хуже всего, что это было очень похоже на правду, а потому никак не шло у нее из головы.
Малта сдержала всхлип. «Хватит уже глупить!» Всем известно, что беременные женщины не умеют держать себя в руках. Нужно заняться делом, сосредоточиться на сборе вещей. Малта свернула плащ, положила его в сундук и заставила себя думать о хорошем. Она собирается поехать в Кассарик вместе со своим мужем. Его сестра Тилламон тоже отправится с ними, чтобы навестить подругу детства, перебравшуюся туда. Им предстоит славная однодневная прогулка на корабле вверх по реке. Приятный день, когда можно будет ненадолго сменить обстановку и провести время на свежем воздухе в компании Рэйна. Надо только потеплее одеться: вдруг на реке будет ветрено и дождливо.
Помимо красного зимнего плаща, у Малты был еще один, ее любимый: черный, расшитый летящими драконами — зелеными, синими и алыми. Его преподнес ей в подарок некий ткач еще в ту пору, когда они с Рэйном гостили у сатрапа Джамелии, где их принимали как короля и королеву Старших. Возможно, они и есть Старшие, — так назвала их драконица Тинталья. Но драконы ничуть не честнее людей и могут говорить то, что в данный момент выгодно им самим. Порой Малта сомневалась: может быть, она, Рэйн и Сельден просто отмечены Дождевыми чащобами, но им повезло, поскольку в их случае изменения обернулись диковинной красотой? Ну а если они и впрямь Старшие, то уж точно никакие не король и королева; таковыми их сделало слишком живое воображение джамелийского сатрапа.
После их невероятных приключений на Пиратских островах, после того как Малта бесчисленное множество раз спасла жалкую жизнь сатрапа Касго, ему было приятно представить их с Рэйном своему двору как королевскую чету Старших. В то время Малта получала искреннее удовольствие от внимания и роскоши, которыми он их окружил. За несколько лет лишений и невзгод она соскучилась по милым безделушкам, красивой одежде и пышным празднествам. Но милость сатрапа распространилась гораздо дальше. Местная знать буквально осыпала их подарками и похвалами, в их честь слагали песни, создавали гобелены и витражи, призванные увековечить их визит в Джамелию, изобретали диковинные яства и выдавали их за излюбленные лакомства Старших.
Те несколько месяцев, когда у нее было все, что только душа пожелает, напоминали мыльный пузырь. Балы и приемы, драгоценности и торжества, благовония и представления… Ее до сих пор поражало, что они с Рэйном в конце концов устали от всего этого и захотели отправиться домой, чтобы пожениться и начать совместную жизнь. Малта вытащила плащ и перекинула его через руку: от мягкой ткани все еще исходил слабый аромат давно закончившегося бала, унося ее обратно в воспоминания о диком водовороте танца, когда она смотрела в лицо красивого молодого мужчины, который должен был стать ее супругом.
Подступившие минуту назад слезы внезапно высохли.
— Вот та улыбка, из-за которой мой мальчик полюбил тебя, — ласково сказала Янни.
— Ой, я чувствую себя так глупо: то плачу без причины, то радуюсь не пойми чему.
Янни громко рассмеялась:
— Ты беременна, моя дорогая, только и всего.
— Только и всего? — Голос Рэйна был полон напускного гнева, когда он вошел в комнату, подгоняемый порывом ветра, и захлопнул дверь, чтобы не впустить в помещение зимнюю стужу. — Да как ты можешь так говорить, мама, если сама постоянно твердила: «Дети — это все! Непременно роди нам маленького Хупруса, дорогая Малта! Пополни семейство еще одним наследником или даже парочкой!»
— Ну и что в этом плохого? — воскликнула Янни.
— Вы говорите обо мне, как о племенной корове! — возмутилась Малта.
— Ну, если только о такой маленькой прелестной коровке! Из-за которой мы все опоздаем на корабль, если она не закончит собираться прямо сейчас и не поковыляет за мной на своих чудесных копытцах, помахивая хвостиком.
— Сравнение хоть куда! — Малта попыталась изобразить обиду, но испортила все, рассмеявшись.
— Невоспитанный мальчишка, — упрекнула Рэйна мать, ласково толкнув его. — Не дразни свою жену! Ты можешь гордиться ее кругленьким животиком!
— А я и горжусь им, да еще как! — Рэйн осторожно положил руки на живот Малты.
Его глаза светились такой нежностью, что она зарделась, а его мать тактично отвернулась, как будто между супругами происходило нечто интимное, не предназначенное для ее глаз.
— Я позову людей, чтобы они отнесли вниз сундуки. Береги жену, сынок. Будь осторожен, и не только, пока вы будете спускаться к судну.
— Ты же знаешь, я никогда глаз с нее не спускаю, — ответил Рэйн.
Казалось, что ни он, ни Малта даже не заметили, как Янни закрыла за собой дверь. Однако, едва только Рэйн услышал щелчок замка, он обнял жену и прижался губами к ее губам. Он целовал ее нежно и страстно, как будто они все еще были молодоженами, пока она не отстранилась и не склонила голову ему на грудь. Рэйн погладил ее блестящие золотистые волосы, а потом дотронулся рукой до метки Старших — гребня у нее надо лбом. Малта задрожала от его прикосновения и, шепча тихие упреки, слегка отодвинулась.
— Я знаю, — вздохнул Рэйн. — Не сейчас, это может навредить ребенку. Я подожду. Но я не хочу, чтобы ты думала, будто я жду слишком уж терпеливо!
Она тихо рассмеялась и высвободилась из его объятий:
— Тогда потерпи чуть-чуть и дай мне выбрать, что нужно взять в дорогу.
— У нас нет времени, — сказал Рэйн. Подойдя к шкафу, он некоторое время оценивал его содержимое, а потом быстрым движением схватил охапку одежды, повернулся и кинул ее в дорожный сундук. Малта попыталась было слабо протестовать, но он решительно утрамбовал вещи и захлопнул крышку. — Вот так, готово! А теперь вперед. Мы поедем на лифте, а не пойдем по лестнице вдоль ствола, а ты знаешь, как медленно они ползут.
— Я еще вполне могу спускаться по лестнице, — возмутилась Малта, хотя втайне и была рада предусмотрительности мужа. Она чувствовала себя не такой подвижной, как прежде, в последнее время ноги у нее частенько отекали и болели.
— Не спорь. Ну, чего ты ждешь? Пошли! Я уверен, что положил достаточно всего в этот сундук, тем более что у тебя есть еще один, который отправили на корабль нынче утром.
— Там были только вещи для ребенка. На всякий случай, если вдруг он надумает родиться в Кассарике. А где Тилламон? Она что, до сих пор собирается?
— Моя сестра ждет нас в лифте.
Малта тоскливо взглянула на платяной шкаф, но Рэйн уже взял ее под руку и открыл дверь. Малта решила, что пора изобразить послушную жену, которая во всем подчиняется мужу. Она лишь в последний момент прихватила второй плащ и накинула его на плечи, когда Рэйн вывел ее наружу.
Даже в самую хорошую погоду не так много солнечного света достигало жилого уровня семейного дерева. А уж в серые зимние дни вроде сегодняшнего повсюду царил лесной полумрак. Ветер бушевал высоко в кронах деревьев, с которых время от времени осыпались вниз иголки. Большинство деревьев, которые сбрасывали листья на зиму, уже стояли голые. Но в этом районе Дождевых чащоб росло достаточно вечнозеленых хвойных деревьев, укрывавших жителей от всего, кроме проливных дождей.
Лифты представляли собой череду платформ с плетеными стенками, что-то вроде корзин, снующих вверх-вниз. Ими управляли решительные мускулистые мужчины, хорошо разбиравшиеся в сложной системе канатов, блоков и противовесов. Не то чтобы Малта получала удовольствие от поездки на лифте, но она, по крайней мере, уже не боялась этого так, как раньше. По правде говоря, теперь ее гораздо больше пугали длинные спирали лестниц, вившихся вокруг стволов деревьев, — здесь, в лесу, это был единственный, помимо путешествия на лифте, способ попасть на другой уровень.
Тилламон, закутавшись в плащ и скрыв лицо под густой вуалью, уже ждала их. Малта удивилась, увидев золовку, но ничего не сказала. А Рэйн, который вообще не отличался особой деликатностью, поинтересовался на правах брата:
— Зачем ты напялила вуаль, как для поездки в Удачный?
Тилламон уставилась на него сквозь плотное кружево:
— Теперь спуститься на более низкие уровни — это почти как съездить в Удачный. Нынче в городе развелось так много глазеющих на нас чужаков. И далеко не всем, братец, повезло так, чтобы изменения сделали их красивее.
Малта знала, что упрек предназначался Рэйну, а вовсе не ей. Тем не менее она поежилась. В последнее время она стала сильнее осознавать, что обладает всем, чего лишена Тилламон. У нее есть муж и скоро родится ребенок. И она, несомненно, очень красива. Изменения, произошедшие с ней по милости Дождевых чащоб, были мягче, чем у прочих. Лицо ее оставалось гладким, а цвет его был приятным. Она выросла более высокой, чем ожидала, и обрела стать, а ее длинные руки отличались изяществом. Ее эффектная внешность составляла разительный контраст шероховатому, покрытому многочисленными наростами лицу Тилламон, грубой чешуе, бахромой свисающей с подбородка и ушей. Малта чувствовала себя виноватой в том, что оказалась удачливее остальных, хотя ни одной из сестер Рэйна, казалось, даже и в голову не приходило обижаться на нее за это.
Она последовала за Тилламон в лифт и подождала, пока муж присоединится к ним. Рэйн дернул за шнур. Высоко над ними лифтер позвонил в колокольчик, и тут же снизу раздался ответный свист его напарника. Некоторое время они висели в ожидании, и сердце Малты тревожно замерло, а затем начали спускаться.
Лифт двигался быстрее, чем ей хотелось бы, и она обнаружила, что сжимает руку Рэйна. Малта с облегчением вздохнула, когда они достигли первой платформы и вышли на площадку, чтобы перейти в следующий лифт.
— Медленнее, пожалуйста, — строго предупредил служителя Рэйн, и тот склонил голову в ответ.
Он был татуированным, и Малта обратила внимание на то, как его глаза с любопытством задержались на вуали Тилламон. Тилламон тоже заметила это, потому что резко отвернулась и стала смотреть на лес. Она заговорила только после того, как лифт пришел в движение:
— Иногда, когда эти люди смотрят на меня так, мне кажется, что это я здесь чужая, а не они.
— Парень еще просто не привык, но со временем он научится правильно себя вести, — возразил Рэйн.
— Когда? — язвительно поинтересовалась Тилламон.
— Возможно, когда у него родится ребенок, отмеченный Дождевыми чащобами, — тихо сказала Малта.
Рэйн изумленно уставился на жену, но Тилламон горько усмехнулась:
— И чему же, интересно, он тогда научится? Как убивать детей, которые никогда не будут красивыми? Но я родилась красивой. Просто изменения рано коснулись меня, и теперь я все равно что мертва. Я никогда не выйду замуж, не рожу ребенка. Да, этот пришелец бестактно пялится на меня, но ведь мой собственный народ от меня отвернулся. Может быть, я должна быть благодарна, что хоть кто-то видит меня.
— Тилламон! Я тебя вижу. Я тебя люблю. — Рэйна явно потрясли ее слова. Он ласково положил руку ей на плечо, но сестра не обняла его в ответ. Ее голос был приглушен вуалью.
— Я не сомневаюсь в твоей любви, братишка. Но вот действительно ли ты видишь меня? Замечаешь ли ты, кем я становлюсь?
— Я не понимаю… — начал Рэйн, но тут лифт прибыл к следующей остановке, и Тилламон подняла руку в кружевной перчатке, призывая его замолчать.
Малта почувствовала поднимающуюся в груди волну отчаяния. Она не могла придумать, что бы такое сказать Тилламон, но как только они перешли в следующий лифт, тихонько взяла золовку за руку.
Поскольку лифт двинулся, Рэйн вновь завел было:
— Тилламон, я…
Но его сестра быстро сказала:
— Вот что, давайте не будем сейчас говорить о грустном. Малта ждет ребенка, а значит, она должна думать только о приятном и не тревожиться лишний раз. — И она чуть сжала руку невестки, перед тем как отпустить ее.
Было понятно, что Тилламон хочет сменить тему, и Малта с радостью пришла ей на помощь:
— Смотрите. Там, внизу, за деревьями. Это что, наш корабль?
Это было длинное узкое судно с множеством гребцов, рассчитанное на то, чтобы преодолевать течение, двигаясь вверх по реке. На корме виднелась небольшая надстройка для пассажиров, а по центру корабля располагалась длинная палуба для грузов. Какой-то крепкий мужчина лениво опирался на длинное весло, служившее рулем. Вид у него был скучающий.
— Да, это судно ждет нас. Оно называется «Речная змея». — В голосе Рэйна послышалось облегчение. Он тоже предпочитал думать о приятных вещах. Пожалуй, на некоторое время можно было ему это позволить.
Тилламон спросила:
— Это один из тех новых кораблей, о которых столько рассказывают? Говорят, что в Удачном якобы строят суда, способные выдерживать речную воду не хуже живых кораблей.
— Нет, «Речная змея» сделана в Дождевых чащобах, и экипаж тоже из местных. Но не исключено, что по дороге мы сможем увидеть один из удачнинских кораблей. Я слышал, один из них сейчас как раз совершает плавание по Дождевым чащобам, чтобы показать всем, что он и впрямь непроницаем для кислоты и как быстро он может двигаться даже на небольшой глубине. Это новомодное изобретение корабельный мастер из Джамелии прозвал «несокрушимыми кораблями». Предполагается, что это судно сделает остановку в Трехоге, а затем пойдет в Кассарик. Вы знаете, что стало камнем преткновения для торговцев: шлюзы, которые мы построили в помощь змеям для достижения Кассарика, сейчас в основном уничтожены зимними паводками. И живые корабли с глубокой осадкой не могут пройти по этому участку реки. Если и впрямь появятся грузовые суда, которые сумеют миновать мелководье и не окажутся разъеденными кислотой после полудюжины рейсов, это станет настоящим переворотом в речной торговле.
— Значит, их строят в Удачном?
— Да. Во всяком случае, то судно, о котором я слышал. Но вроде бы формулу состава для покрытия корпуса придумал какой-то парень с Пиратских островов, так что это будет совместное предприятие. И кстати, джамелийцы тоже собираются в нем участвовать. Говорят, что они хотят вложить в это деньги.
— Ясно, — произнесла Тилламон внезапно упавшим голосом. — Как только эти корабли начнут курсировать в наших водах, в Дождевых чащобах появится великое множество жителей Удачного, татуированных и джамелийцев. Так?
Рэйн непонимающе взглянул на сестру:
— Ну… я думаю, так и будет. А что, разве это плохо?
— Да уж хорошего мало, — решительно заявила Тилламон и стремительно вошла в очередной, последний лифт, который как раз остановился на посадочной платформе.
Наконец они добрались до самого низа, и лифтер выпустил их на аллею. Малта была рада, что спуск закончился, но передвигаться по твердой земле было необычно, она уже успела отвыкнуть от этого. Рэйн взял жену за руку, и Тилламон последовала за ними к дожидавшемуся пассажиров судну. Малта услышала за спиной какой-то стук и, обернувшись, увидела, что это скоростной грузовой лифт доставил ее сундук. Слуга взвалил его на плечо и двинулся к причалу.
— Я надеюсь, для наших вещей оставили место на грузовой палубе? — забеспокоилась Малта, и Рэйн ответил:
— Из пассажиров сегодня только мы одни, а груза у них не много, так что места будет достаточно.
Выйти из вечной тени леса на солнце оказалось почти таким же потрясением, как и ступить на твердую землю. «Я действительно во всем становлюсь жительницей Дождевых чащоб, — подумала Малта. Она взглянула вниз, на изменившуюся кожу на тыльной стороне руки. — Да уж, буквально во всем». С реки налетел порыв ледяного ветра, и она плотнее завернулась в плащ.
Капитан «Речной змеи» подрядился доставить груз, а потому ждал их с нетерпением. Едва лишь Малта, Рэйн и Тилламон успели войти в пассажирскую каюту, как он приказал экипажу немедленно отчаливать. В считаные мгновения гребцы отдали швартовы. Малта с облегчением присела на одну из обитых мягкой тканью скамеек, но Тилламон осталась стоять возле окна, с тоской глядя вдаль.
— Как же давно я никуда не уезжала из дома. И кажется, целая вечность прошла с тех пор, как я чувствовала тепло солнечных лучей на своем лице.
— Полагаю, для этого тебе не нужно мое разрешение, — заметил Рэйн.
— Разумеется, не нужно. Мне просто надо набраться храбрости. Вот и все.
Малта тоже посмотрела в окно. Отсюда были видны небольшой участок палубы и рулевой, стоявший на своем посту. Он равномерно взмахивал длинным веслом, придерживая его только тогда, когда капитан корректировал курс. Была странная красота в мужской силе и уверенности, с которой этот человек направлял корабль и толкал его вперед. Каким-то образом рулевой почувствовал, что за ним наблюдают, и оглянулся. Лицо его было изменено Дождевыми чащобами так, что бугристый лоб нависал над глазами; гибкие наросты вдоль челюстей напомнили Малте усики у некоторых рыб.
— Пожалуй, я прогуляюсь, — решительно объявила Тилламон.
Она приподняла вуаль и сняла ее вместе со шляпкой, а затем сдернула длинные кружевные перчатки, прикрывавшие руки до локтей. Не говоря больше ни слова, она сложила все свое имущество на скамейку рядом с Малтой и открыла небольшую дверь, чтобы выйти на палубу. И даже порывы холодного ветра не остановили ее. Тилламон сразу же оперлась на перила и подставила лицо солнцу, которое проглядывало через разрывы облаков в пасмурном небе.
Рэйн сдвинул в сторону шляпу, вуаль и перчатки сестры и уселся рядом с Малтой. Она склонила голову ему на плечо и внезапно ощутила себя счастливой. Солнечный свет высветил яркий квадрат на полу каюты. Было тихо, если не считать типично корабельных звуков: поскрипывали весла, двигавшиеся в едином ритме, да иногда капитан что-то кричал рулевому. Малта зевнула, почувствовав, что ее клонит в сон.
— Я чего-то не знаю о своей сестре? — спросил Рэйн жалобно. Он поднял шляпку и прикрепленную к ней вуаль. — Неужели все так ужасно? Помнишь, когда я приехал свататься к тебе в Удачный, мое лицо тоже было скрыто плотной вуалью? Это просто такая традиция.
— Традиции не рождаются на пустом месте. И эта появилась, чтобы избежать чувства неловкости, — высказалась Малта. — Жителей Дождевых чащоб считают нелепыми и несуразными. Я некоторое время прожила здесь, стала одной из вас и теперь воспринимаю все иначе. Но я знаю, и Тилламон тоже знает: если бы она открыто прошлась по Удачному, все бы пялились на нее. Некоторые начали бы ее дразнить, насмехаться над нею, а кое-кто в ужасе бы шарахался прочь. Люди хотят заполучить сокровища Дождевых чащоб, но не желают видеть, какую цену вынуждены платить те, кто добывает эти богатства.
— Значит, когда ты в первый раз увидела меня под вуалью, то сочла нелепым и несуразным?
Малта развеселилась:
— Я была тогда глупой девчонкой, наслушавшейся странных сказок о Дождевых чащобах. И была уверена, что жестокая мать продала меня какому-то чудовищу. А потом это предполагаемое чудовище оказалось невероятно богатым, приготовило мне множество маленьких подарков и стало осыпать меня комплиментами, которые я совершенно не ожидала услышать. И тогда ты превратился в загадочного незнакомца. Притягательного и опасно желанного. — Она улыбнулась и почувствовала приятную дрожь, пробежавшую по спине.
— Что такое? — требовательно спросил Рэйн. Он отбросил в сторону шляпку и взял жену за руку.
Малта громко рассмеялась, слегка смущенная:
— Я вспомнила, как ты в первый раз поцеловал меня. Мама вышла из комнаты, и остались только твои слуги, все под вуалями и занятые своими делами. Ты наклонился ко мне, и я подумала, что ты хочешь открыть мне какой-то секрет. А вместо этого ты — раз и поцеловал меня. Я чувствовала твои губы сквозь кружево вуали. И кажется, еще кончик языка. Это было… — Она остановилась и с удивлением поняла, что покраснела.
— …очень эротично, — тихо закончил за нее Рэйн. Медленная улыбка осветила его лицо, и глаза потеплели от приятного воспоминания. — Я думал лишь о том, как бы украсть поцелуй, пока твоя мать не видит. И даже не представлял себе, что преграда в виде вуали может только усилить ощущения.
— Ты был дерзким безнравственным мальчишкой. Ты не имел тогда никакого права целовать меня. — Малта попыталась изобразить возмущение, но не смогла. Она грустно улыбнулась, слегка сожалея о той глупой девчонке, которой некогда была.
Рэйн поднес к лицу вуаль сестры. Малта едва могла видеть его черты сквозь многочисленные слои темного кружева.
— Зато теперь я имею полное право. Попробуем еще раз?
— Рэйн! — упрекнула она мужа, но тот не остановился. Он прикрыл вуалью лицо и наклонился, чтобы поцеловать Малту. — Это лучшая вуаль Тилламон! — попыталась было возразить она. Но тут кружево коснулось ее лица, и она закрыла глаза, когда Рэйн поцеловал ее очень целомудренным поцелуем, оживившим тем не менее в сердце Малты воспоминания о том, как начиналась их любовь.
Отодвинувшись от нее, муж удивленно проговорил хриплым голосом:
— Правду говорят, что запретный плод сладок. Интересно почему?
— Понятия не имею. — Она склонила голову ему на грудь и лукаво спросила: — Надеюсь, это не означает, что теперь, когда ты целуешь меня на законном основании, я кажусь тебе менее сладкой?
Рэйн рассмеялся:
— Ну что ты, конечно нет.
Некоторое время они просто молча сидели рядом, и им было так хорошо вместе. Судно раскачивалось: это гребцы сражались с течением. Малта смотрела в маленькое окошко. Позади них, сверкая, тянулась река, серые воды которой в лучах солнечного света казались серебряными. Тилламон, глубоко задумавшись, оперлась на перила. Ветер растрепал ей волосы. Сзади она вполне могла сойти за самую обычную молодую женщину, погрузившуюся в размышления. О чем, интересно, Тилламон мечтает? Что может предложить ей будущее? Чего ожидать ребенку Малты, если он будет так же сильно отмечен Дождевыми чащобами?
— Ты снова вздыхаешь. Неудобно сидеть? — Рэйн бережно положил ладонь ей на живот.
Малта накрыла его руку своими. Наступил момент, которого она боялась, но откладывать дальше было нельзя.
— Нам надо кое-что обсудить, любовь моя. Мне очень не хочется об этом говорить, но придется. — Она сделала глубокий вдох, а затем быстро, словно срывая с раны присохший бинт, рассказала ему, что повитуха требует принять решение относительно их будущего ребенка.
Рэйн отпрянул от нее, на его лице застыло выражение ужаса. Однако на смену ужасу быстро пришел гнев.
— Да как она может говорить тебе такие вещи? Как она смеет?
— Рэйн, успокойся! — Реакция мужа одновременно обнадеживала и пугала Малту. — Коули по долгу службы обязана задавать подобные вопросы. Все предыдущие мои беременности длились недолго. Я думаю, она знала, что они ни к чему не приведут. Но теперь мы почувствовали, что ребенок растет в утробе и уже шевелится. Повитуха вовсе не хотела меня обидеть. К сожалению, с необходимостью принять столь непростое решение сталкиваются многие родители в Дождевых чащобах. Я понимаю, это очень тяжело, но деваться некуда. Так что… — Малта затаила дыхание. — Что мне ответить ей?
Рэйн дышал так тяжело, как будто вышел из боя.
— Что ответить? Скажи ей, что мне плевать на обычаи или приличия! Предупреди эту мерзкую ведьму, что я ни на шаг не отойду от изголовья твоей кровати и, как только наш ребенок родится, он окажется в безопасности в моих надежных руках. Если вдруг Са заберет малыша к себе, я буду горевать, но смирюсь. Однако если кто-нибудь станет угрожать ему, я без колебаний убью этого человека. Прямо так и передай повитухе. Хотя нет. Я сам скажу все этой старой карге, которая вздумала вмешиваться в нашу жизнь!
Рэйн резко вскочил, прошелся по каюте туда-сюда, а потом замер, пристально глядя в окно на проплывающие мимо деревья.
— Неужели ты сомневаешься в том, что я сумею защитить наших детей? — тихо спросил он. В его глазах застыла боль, когда он повернулся к Малте. — Или… — Рэйн поколебался. — Может, это не то, чего ты хочешь? Если наш ребенок родится измененным Дождевыми чащобами, ты предпочтешь от него отказаться? Ты… — Его слова повисли в тишине.
Малта была до глубины души потрясена подобным предположением. Молчание затягивалось, а обида на лице Рэйна становилась все сильнее.
— Я не думала, что у меня будет выбор, — призналась она наконец. Слезы наворачивались ей на глаза, но Малта постаралась не заплакать. — Так ведь делается сплошь и рядом, даже в Удачном. Просто об этом редко кто говорит. Помнится, когда я была маленькой, то не раз замечала, как какая-нибудь беременная женщина на некоторое время исчезала, а потом возвращалась: иногда с ребенком, иногда нет. Я даже не помню, когда впервые поняла, что родители не желают оставлять некоторых младенцев. Это просто одна из тех вещей, которую, вырастая, узнавали все девушки. Когда обсуждают эту тему, то обычно говорят, что так будет лучше для всех, что принять решение надо сразу, пока мать еще не успела узнать свое дитя и полюбить его. Но… — Малта положила обе руки на живот и ощутила, как вдруг забеспокоился ребенок у нее в утробе, словно бы почувствовав, что родители решают его судьбу. — Но я уже знаю этого малыша. Я уже люблю его. Или ее. Я не думаю, что меня будет волновать, если вдруг лоб у новорожденного окажется чешуйчатым или вместо ногтей у него отрастут черные когти.
Она попыталась улыбнуться, но не смогла, потому что из глаз внезапно брызнули слезы.
— Рэйн, ты даже не представляешь, как мне было страшно. Однажды ночью мне приснилось, что, когда начались схватки, я в одиночку побежала в лес, чтобы никто не мог навредить нашему ребенку. И, проснувшись, призадумалась: а может, и впрямь лучше сделать именно так? И мне стало интересно, что сказали бы ты сам и Янни, если бы я действительно так поступила, если бы я принесла домой ребенка, сильно отмеченного Дождевыми чащобами, и наотрез отказалась его бросать.
Малта шмыгнула носом. Рэйн слушал с явным сочувствием. Она нашла платок и вытерла глаза.
— Я видела хранителей драконов. Они совсем еще дети. И почти каждый из них отмечен так сильно, что сразу становится ясно: они наверняка появились на свет уже измененными. Но ведь родители оставили их. Эти ребята выжили и выросли. Пусть даже они и не смогут вступить в брак и обзавестись потомством, но я, помнится, тогда подумала: «Их жизнь не напрасна. Их родители были правы, оставив их, и не важно, что думают на этот счет соседи». Но теперь я смотрю на Тилламон и понимаю, как она несчастна. Я вижу, как выглядит твоя сестра, и знаю, что порой недалекие или злые люди говорят ей об этом. Она теперь почти все время проводит дома, даже на рынок не ходит. Она редко посещает друзей. А ведь Тилламон родилась нормальной, но потом изменилась. Она не сделала ровным счетом ничего, чтобы заслужить наказание. И тем не менее ее постигла кара.
В каюте воцарилось молчание. Оба они смотрели на Тилламон. Тучи закрыли солнце, и внезапно день потускнел, но сестра Рэйна лишь плотнее запахнулась в плащ и повернулась лицом к ветру, как будто хотела им насладиться.
— Надеюсь, наш ребенок не будет отмечен Дождевыми чащобами, — заговорил Рэйн. — Или возможно, поскольку мы теперь Старшие, он сразу родится с изменениями, которые будут…
— …приятными глазу, — договорила за мужа Малта, когда он замолчал. — Нас ведь драконы наградили необычной красотой. Нам повезло, что мы изменились таким образом, что люди улыбаются, глядя на нас. Вернее, раньше улыбались. Теперь же я вижу в их лицах еще кое-что. Обиду. Они возмущаются, считая нас обоих слишком заносчивыми: дескать, мы возгордились, поскольку Тинталья выбрала именно нас. Жители Дождевых чащоб полагают это неправильным. Хотя торговцы всегда считали себя выше татуированных или выходцев с трех кораблей, не говоря уже о жестоких калсидийцах и варварах из Шести Герцогств, но им очень не понравилось, когда сатрап Джамелии объявил нас с тобой королем и королевой Старших. Они считают, что мы не имели права принять эти титулы, пусть даже позже Совет официально и закрепил их за нами. Многие оскорблены этим, Рэйн. А есть и такие, кто хотел бы нас использовать. Да ты и сам прекрасно обо всем этом знаешь.
— Разумеется, знаю. — Он обнял жену и притянул ее к себе. — Просто я никогда не задумывался, как это скажется на нашем ребенке. Если он будет слишком сильно отмечен Дождевыми чащобами, а мы решим сохранить ему жизнь, то отношение к семье Хупрусов изменится. Возможно, у него будет не очень много приятелей. Но не может быть, чтобы все от него отвернулись. И уж тем более я не представляю, что мы сами добровольно от него откажемся.
При этих его словах Малта не выдержала и всхлипнула.
Рэйн обнял жену:
— Не бойся, дорогая. Что бы ни произошло, мы встретим это вместе. Я не брошу собственного ребенка в угоду глупым традициям. Если Са дарует ему свое дыхание, он должен жить, и никто не сможет этому помешать. Это я тебе обещаю.
Малта проглотила слезы.
— Я тоже обещаю тебе, что сделаю все, что в моих силах, — сказала она мужу. И закрыла глаза в безмолвной молитве.

Двадцатый день месяца Перемен, седьмой год Вольного союза торговцев 
От Детози, смотрительницы голубятни в Трехоге, — Рейалу, исполняющему обязанности смотрителя голубятни в Удачном 

Запечатано в красный карантинный футляр.

Рейал, я посылаю тебе лишь единственного голубя, чтобы свести риск к минимуму. В этом году погода гораздо хуже обычного, и от вечного холода и дождя птицы начали чахнуть одна за другой. Пожалуйста, прими соответствующие меры: обязательно сажай на карантин всех птиц, прилетающих в вашу голубятню, как мы это уже делаем здесь. Я выбрала самого здорового голубя, чтобы доставить тебе это послание. У некоторых заболевших особей появляются какие-то странные вши: красные, необычной формы. Если вдруг заметишь таких у какой-нибудь из ваших птиц, немедленно их изолируй. 
Ну и погодка! Интересно, это ненастье когда-нибудь закончится? 
Эрек страшно переживает, что такое случилось именно сейчас, когда он уехал в Трехог и занят приготовлениями к свадьбе. Я понимаю его. Пожалуйста, сделай все возможное, чтобы вплоть до возвращения Эрека его птицы и голубятня оставались в хорошем состоянии. Мы пока что не приняли окончательного решения, но, скорее всего, после свадьбы поселимся в Удачном, хотя трудно сказать, как меня там примут. Эрек совершенно не замечает недостатков моей внешности, которые порождены Дождевыми чащобами. Такой уж он человек! 
Твоя тетушка Детози 

Глава 7. Драконьи сны

Полет не требовал усилий. Алые крылья Синтары поймали теплый поток, восходящий от широких, засеянных зерновыми полей внизу, и подняли ее. Она взлетала вверх, в самое небо. Под ней на зеленом пастбище толстые белые овцы щипали траву. Как только ее тень упала на луг, они в испуге разбежались. Глупые существа. Синтаре не нравился вкус их липкой шерсти. Драконы вообще редко ели этих животных, разве что им было совсем уж лень охотиться. Синтара подозревала, что именно поэтому люди и разводят овец в таком количестве. Драконам больше по вкусу крупный рогатый скот. Но истинному хищнику вроде нее пикирование на загон, где содержалось живое мясо, не приносило удовлетворения. Она предпочла бы долгую охоту, разыскивая какую-нибудь рогатую тварь, которая смогла бы хоть немного сопротивляться, возможно даже сражалась бы за свою жизнь, прежде чем превратиться в добычу для дракона.
Но только не сегодня. Вчера Синтара славно поела и после того, как насытилась, долго спала — весь день и ночь. Теперь появилась жажда, которую она стремилась утолить, но то была не жажда крови или не слишком вкусной речной воды. Она взмахнула крыльями, развернулась и направилась назад, к Кельсингре. На Серебряной площади наконец-то не было ни одного дракона. Она приземлится здесь и не будет ждать возвращения Старших, чтобы… чтобы сделать что? Нечто такое, чего она очень хотела, причем очень сильно. А еще с этим была связана какая-то тайна. Нет, все равно не вспомнить… Драконица беспокойно шевельнулась.
Она была не Синтарой. Где-то глубоко во сне она спряталась от вечного голода и своей продрогшей плоти, погрузившись в воспоминания об ином времени и месте. Это кто-то из ее алых предков летал над Кельсингрой в ту благословенную пору, в тот давний солнечный день. Сама она, увы, не испытала ни свободы полета, ни радости от дружбы со Старшими, которые некогда жили в союзе с драконами. То были хорошие времена для обеих рас. Но потом все закончилось, и Синтара точно не знала из-за чего. Во сне она избегала неприятного настоящего и исследовала частички прошлого, надеясь понять, что ей делать, чтобы будущее стало именно таким, каким ему и надлежит быть.
Внезапный порыв ветра хлестнул ее по морде дождем, и сны-воспоминания мигом рассеялись. Синтара открыла глаза навстречу ночи и буре. Убежище, построенное для нее Тимарой, было крохотным — всего лишь навес из бревен с соломенной крышей. Постелью ей служил толстый слой соснового лапника, так что драконица спала почти на земле. Синтара за последнее время подросла, и теперь у нее все затекало, когда она сворачивалась клубком, чтобы уместиться внутри. Эта глупая девчонка должна была возвести просторное жилище с толстыми стенами, которые не мешало бы обмазать глиной. Синтара прямо так ей и сказала. Однако ее хранительница в ответ раздраженно поинтересовалась, сможет ли драконица обойтись без пищи все то время, что понадобится на строительство. Сейчас, вспомнив об этом, Синтара вновь разозлилась. Эта никчемная девица ничего не делает как следует. По ее милости драконице приходится дрожать в жалком укрытии, да еще и постоянно думать о еде. Ну что за жизнь у бедной Синтары — никакой радости! Только голод, сплошные неудобства и обманутые надежды.
Синтара перевернулась на живот. Опять шел дождь. Похоже, дожди тут вообще никогда не прекращаются. Тучи закрывали луну и звезды, но, широко открыв глаза, она без труда видела все вокруг. Здесь, посреди долины с разбросанными тут и там немногочисленными деревьями и кустарниками, хранители построили из убежищ для драконов целую деревню. Как если бы они были людьми, которые всегда селятся поближе друг к другу! Навес Синтары хоть и был далек от идеала, выглядел ничуть не хуже других. Если уж говорить откровенно, он был даже лучше большинства укрытий. Однако подобные жилища все-таки не годятся для драконов. Если верить ее расплывчатым воспоминаниям из памяти предков, это нечто среднее между конюшней и собачьей конурой. А приюты для домашних животных, разумеется, совершенно недостойны Повелителей Трех Стихий.
Правда, и сами хранители устроились ненамного лучше. Они поселились в пастушеских и фермерских хижинах, которые люди в древние времена построили на этой стороне реки. Правда, многие дома уже почти полностью разрушились, но хранители выбрали те, что можно было худо-бедно восстановить, сделав хоть отчасти обитаемыми. Синтара слышала разговоры и мысли хранителей. Люди считали, что им было бы гораздо удобнее, если бы только они могли перебраться через реку на тот берег, в величественную Кельсингру, которая с достоинством выдержала бесчинства времени и непогоды. Они могли уйти, по одному переправляясь с помощью глупой Хеби, которая, кажется, считала себя чуть ли не ломовой лошадью. Но в таком случае им пришлось бы бросить драконов.
И хранители остались с ними.
Синтара сердилась даже за ту малую толику благодарности, которую испытывала в связи с этим. Чувство признательности было незнакомым и неудобным, совершенно неподобающим драконам, особенно по отношению к людям. Благодарность подразумевает, что тебе сделали одолжение, но как дракон может быть в долгу у человека? Это все равно что быть в долгу у голубя. Или куска мяса.
Синтара прикрыла глаза от дождя и встряхнула головой, прогоняя мысли, подобно каплям воды, что сорвались с ее крыльев. «Пора, — сказала она себе. — Ветер утих, кругом темно, и все остальные спят».
Покинув укрытие, драконица бесшумно двигалась по ковру из мокрых листьев и лесного перегноя. Она отважилась спуститься по склону к лугу, выходившему на реку.
Достигнув луга, она остановилась и пристально осмотрела его: драконы хорошо видят в темноте. Никто и ничто не шевелилось. Вся крупная дичь сбежала подальше отсюда еще недели назад, когда они только-только тут появились. Существа, поначалу взиравшие на драконов в удивлении, быстро поняли, что их надо бояться. Сейчас Синтара была на лугу одна. Далеко внизу текла река, полноводная от постоянных дождей, и шум ее был слышен даже здесь. Это была широкая и темная река, холодная и глубокая, с течением достаточно сильным, чтобы утащить дракона и удерживать его, пока он не утонет.
В наследственной памяти Синтары сохранились воспоминания о том, что нырнуть в реку, окунув разгоряченное на солнце тело в холодную воду, было даже приятно. В этих воспоминаниях вода смягчала удар, позволяя плавно опускаться на дно, плотно сложив крылья, пока когти не ощущали песок и гравий. А затем, предусмотрительно закрыв ноздри от воды, борясь с течением, она выбиралась наверх вдоль отмелей, и каждая ее чешуйка сверкала на солнце.
Но эти воспоминания давно устарели. Теперь, как говорили хранители, не было никаких пологих песчаных берегов, только обрыв. Если она попытается взлететь и случайно упадет в реку, то запросто может погибнуть там. Синтара оглянулась вокруг. Только река, ветер и бесконечный разговор дождя. Она здесь одна. Нет свидетелей, чтобы поиздеваться над ней, посмеяться над ее неудачей.
Драконица раскрыла широкие крылья и помахала ими; они издали звук, похожий на хлопанье влажных парусов на ветру. Синтара остановилась лишь на мгновение, чтобы задуматься, откуда ей известны подобные вещи, но тут же отбросила этот бесполезный обрывок сведений. Не все воспоминания достойны того, чтобы их хранить, но что есть, то есть. Синтара медленно взмахивала крыльями, растягивая их, пытаясь почувствовать каждую косточку и перепонку, а затем подняла их, чтобы ощутить, как они наполняются ветром. Правое крыло все еще было меньше, чем левое. И к тому же слабее. Ну и как, интересно, дракон может летать при таком раскладе, когда у одного крыла меньше возможностей, чем у другого?
Компенсировать этот недостаток — вот как. Развить мышцы. Представить себе, что это было результатом травмы, полученной в бою или на охоте, а не врожденным дефектом, с которым она появилась из кокона.
Синтара не меньше дюжины раз открыла и закрыла крылья, а затем широко распахнула их. Драконица изо всех сил замахала крыльями, следя, однако, за тем, чтобы случайно не повредить их о землю. Жаль, что тут нет скалы или хотя бы высокого холма, с которых было бы так удобно взлетать. Ну ничего, на худой конец, сойдет и этот косогор с лугом, поросшим высокой мокрой травой. Она открыла свои широкие крылья, ловя направление ветра, а затем неуклюже поскакала вниз по склону.
Эх, да разве так должен учиться летать дракон! Если бы Синтара вылупилась из кокона здоровой и крепкой, то впервые взмыла бы в воздух еще в ту пору, когда ее тело было худым и легким, а крылья — больше ее самой. Вместо этого она галопировала с громким топотом, словно сбежавшая от хозяев корова, ее тело было слишком тяжелым, а мускулы развились лишь там, где это нужно для ходьбы, а не для полета. Где уж тут взлететь на слабых крыльях! Когда ветер усилился, Синтара подпрыгнула в воздух и отчаянно заколотила крыльями. Но не сумела подняться достаточно высоко. Кончик левого крыла застрял в зарослях влажной травы, и ее развернуло в сторону. В отчаянии Синтара попыталась хоть что-то исправить, но вместо этого ударилась о землю. Она приземлилась на задние лапы, трясущаяся и недовольная.
По правде говоря, драконица страшно рассердилась.
Она встала, развернулась и потащилась обратно на склон. Ничего, Синтара будет пробовать снова. И еще раз, и еще. До тех пор пока рассвет не окрасит небо и не придет время красться в свою конюшню. У нее просто нет выбора.

«А ведь где-то сейчас, — думала Элис, — в синем небе ярко светит солнце. И дует теплый ветер». Она плотнее запахнула изношенный плащ, наблюдая, как Хеби взбирается по проспекту, прежде чем подняться в воздух. Ее широкие алые крылья, казалось, сражались с утренним дождем. Драконица становится более изящной, решила Элис. И все увереннее чувствует себя в воздухе. К тому же Хеби, казалось, росла с каждым днем, и от этого становилось все труднее сидеть на ней верхом. Надо будет постараться убедить Рапскаля, что его драконице необходима хоть какая-то упряжь. В противном случае Элис вскоре придется отказаться от полетов на Хеби в Кельсингру.
Очередной порыв ветра швырнул в лицо молодой женщине пригоршню воды. Дождь, дождь, вечный ледяной дождь. Порой сухие и теплые дни казались ей плодом воображения, возникало такое чувство, что лето уже никогда не наступит. Что ж, рассудила Элис, стоя здесь и глядя вслед уменьшавшемуся дракону, она не сможет ни согреться, ни сделать запланированную на день работу. Она повернулась спиной к реке и посмотрела на древний город.
Обычно в такие минуты, разглядывая легендарную Кельсингру, исследовательница чувствовала небывалый подъем, предвкушала великие открытия. А вдруг именно сегодня она обнаружит нечто особенное, что позволит ей совершенно иначе взглянуть на древних Старших? Но сейчас энтузиазма почему-то не было. Элис посмотрела на широкий бульвар впереди и подняла глаза выше, чтобы увидеть всю панораму города. Сегодня ее внимание привлекли трещины куполов и рухнувшие стены. Это древнее место было невероятно огромным. И задача, которую она перед собой поставила и выполняла, четко следуя заведенному порядку, выглядела невыполнимой. Элис не смогла бы завершить свои изыскания даже за десяток лет. А ведь у нее было значительно меньше времени.
В эти самые минуты Смоляной и капитан Лефтрин движутся к Кассарику. Как только он доложит там о результатах экспедиции и известие об их открытии дойдет из Дождевых чащоб до Удачного, мигом поднимется шумиха, и сюда хлынут толпы народу. Охотники за сокровищами и младшие сыновья, богачи, захотевшие стать богаче, и бедняки в надежде поймать удачу за хвост — все они последуют за Лефтрином в Кельсингру. Их будет невозможно остановить, словно наводнение, и с того момента, как все эти люди ступят на берег, город начнет исчезать. Волна отчаяния накрыла Элис, когда она представила себе этих мародеров: с кирками и ломами на плечах, с бочками и ящиками, чтобы складывать свои находки на берегу. Когда они придут, старый город ненадолго оживет снова. Грабители не пожалеют денег на восстановление причалов, стремление получить немалую прибыль привлечет сюда моряков и торговцев. Так что полному уничтожению Кельсингры, словно бы в насмешку, будет предшествовать непродолжительное подобие жизни.
Элис тяжело вздохнула. Ей не под силу спасти легендарный город. Она может лишь попытаться описать Кельсингру такой, какой та была, когда они ее обнаружили.
Внезапно Элис ощутила, насколько ей не хватает Лефтрина: это чувство страшной пустоты было сильнее, чем жажда. Капитан отсутствует уже больше месяца, и неизвестно, когда он вернется. Разумеется, Лефтрин тоже не способен предотвратить неизбежное, но дело даже не в этом. Просто раньше он бывал здесь с Элис, тоже внимал удивительной тишине, царившей в этом древнем городе, они вместе ходили по улицам, где со времен Старших не ступала ничья нога. Его присутствие все делало более реальным и значимым; с того момента, как капитан уехал, вещи, которые она видела, и находила, и изучала, стали как бы менее существенными, поскольку не подкреплялись его интересом.
Элис начала было поворачивать налево, чтобы пойти по более узкой дороге и возобновить свои тщательные планомерные исследования, но внезапно остановилась. Нет. Так она слишком долго провозится на окраинах Кельсингры и просто не успеет осмотреть грандиозные здания в центре города, прежде чем они будут разграблены. Так что на сегодня планы меняются. Вместо того чтобы скрупулезно все осматривать, делать заметки и зарисовки, она просто пойдет куда глаза глядят, исследуя все, что попадется ей по пути.
Она вернулась на широкий проспект, что вел от реки прямо к далеким горам. Ветер дул ей в спину, и она щурила глаза от дождя. Элис смотрела по сторонам, когда шла, останавливаясь на каждом перекрестке. Достигнув вершины пологого холма, женщина ненадолго задумалась и повернула направо.
На этой широкой улице здания были значительно больше и величественнее, чем скромные строения, расположенные ближе к набережной. Черный камень с серебряными прожилками, из которого тут были построены все дома, блестел и переливался в струях дождя. Окна, двери и колонны многих зданий были украшены причудливой резьбой: какие-то звери, выглядывающие из-за деревьев; виноградные лозы; решетки, увитые цветами.
В следующем доме обнаружилась галерея, где Элис укрылась от усилившегося ливня. Колонны были вырезаны в форме акробатов, стоящих друг у друга на плечах и поддерживающих потолок. Высокие двери из растрескавшегося серебристого дерева преградили ей вход. Элис осторожно толкнула дверь, удивляясь, что древние защелки все еще держат ее закрытой, и древесина тут же начала рассыпаться. Пораженная, она отдернула руку, а затем наклонилась, чтобы всмотреться в образовавшееся отверстие размером с кулак. Элис увидела прихожую и вход в следующее помещение. Она взялась за ручку двери и потянула ее, очень осторожно, но тяжелая медная ручка тут же оторвалась и с лязгом упала к ее ногам. «Молодец, Элис, — кисло похвалила она себя. — Только пришла и уже успела столько всего сломать!»
А потом, подгоняемая завыванием ветра и непрекращающимися струями дождя, она постепенно расширила дыру на двери, чтобы в нее можно было пролезть. Перебравшись на ту сторону, Элис внимательно огляделась. Шум дождя не проникал внутрь, а вой ветра был приглушенным и далеким. Свет мягкими прямоугольниками падал на пол из высоких окон. Ковер распался под ее ногами, когда она шла по самой середине комнаты. Элис подняла глаза: на потолке была нарисована стая драконов. Некоторые несли в когтях украшенные лентами корзины, а в корзинах сидели и свисали с них какие-то фигуры в ярких одеждах.
Элис манили створки второй двери, такой же высокой и деревянной. Она пересекла комнату, подошла поближе, и оказалось, что эта дверь сохранилась гораздо лучше, чем наружная. Элис сжала блестящую медную ручку и повернула ее, осторожно толкнув дверь. Та открылась легко, лишь тихонько скрипнув.
Пол в этом помещении был покатым, плавно спускавшимся к большой сцене в центре театрального зала. Это был своего рода остров, окруженный лентой пустого пространства; дальше располагались ярусы скамеек, а в самом конце маячили стулья с призраками пыльных подушек. Подняв глаза, Элис увидела занавешенные шторами ложи, величественно взирающие сверху на сцену. Свет падал из центрального купола, сделанного из толстого стекла. Внушительный слой пыли, копившейся тут десятилетиями, приглушил лучи солнца, которое проглядывало сквозь тучи, не позволяя разогнать тени, что скрывались по углам комнаты. Едва различимые фигуры в дальнем конце помещения, казалось, испуганно застыли, обеспокоенные ее внезапным вторжением.
Элис сделала осторожный вдох и подняла руку, чтобы стряхнуть с ресниц капли дождя. Она знала, что это иллюзия и фигуры сейчас исчезнут. Это все проделки черного камня: ей уже приходилось слышать таинственные голоса, которые иногда шептали, иногда громко пели, а порой стоило Элис быстро свернуть за угол или провести рукой по стене, как перед нею мелькали призраки людей и лошадей, запряженных в повозки, — то были следы давней жизни, которую до сих пор еще помнил город. Она тщательно протерла глаза, а затем опустила руки и снова огляделась.
Однако фигуры по-прежнему смотрели на Элис из полумрака, причем все головы были повернуты в ее сторону. Яркие шутовские костюмы красноречиво говорили о том, что перед ней циркачи: здесь были эквилибристы и акробаты, канатоходцы и жонглеры. Она не раз видела таких же бродячих артистов на летних праздниках и сама бросала им монетки, когда они давали представление на краю Большого рынка в Удачном. Значит, это не призраки? Несмотря на полную неподвижность, циркачи выглядели как живые, и, даже полностью осознав, что это статуи, Элис все равно отважилась на нерешительное:
— Привет…
Ее голос эхом разнесся по залу. На противоположной стороне помещения внезапно оборвался тяжелый занавес и с грохотом осыпался на пол каскадом нитей, пуха и пыли. Она испуганно отскочила в сторону, а потом некоторое время стояла, сжимая руки и глядя на пылинки, танцующие в тонких солнечных лучах.
— Это просто статуи, — утвердительно сказала она вслух. — Только и всего.
Элис заставила себя повернуться и, пройдя по проходу, окружавшему места для зрителей, достичь первой из фигур.
Она думала, что вблизи они будут выглядеть менее пугающе. Но ошиблась: уж больно правдоподобной была каждая деталь. Все статуи были как живые. Жонглер в костюме в сине-зеленую клетку замер, держа два мячика в одной руке и три — в другой, насмешливо склонив голову и прищурив медно-зеленые глаза в зарождавшейся улыбке. В двух шагах позади него остановился акробат: протянув одну руку своей партнерше, а вторую прижав к груди, он с любопытством уставился на пустые сиденья. Его напарница была одета в шутовской костюм в желто-белую полоску; волосы беспорядочно свисают черными вихрами, а губы изогнулись в лукавой усмешке. За этой парой акробат свесился со своих ходулей, чтобы посмотреть на пустой зал. На нем были маска с клювом и элегантный головной убор из птичьих перьев.
Элис шла все дальше и дальше; фигуры ни разу не повторялись. Здесь худенький мальчик ставит ногу напарнику на колено, собираясь забраться к нему на плечи. Тут мужчина поднес к губам набор флейт, а возле его ног застыли на задних лапах три маленькие черные собачки, готовые начать танцевать, как только зазвучит мелодия. Следующей была молодая женщина: лицо и руки окрашены в белый цвет, а платье щедро отделано позолотой. Позолоченной также была ее корона с перьями и головой петуха, а в руках артистка держала скипетр, больше похожий на метелку для сметания пыли.
За ней обнаружились две девушки-близняшки, гибкие и поджарые, как хорьки, и одетые только в коротенькие яркие юбки и крохотные кусочки ткани, едва прикрывавшие грудь. Кожа их рук, животы и ноги были разукрашены экстравагантными завитушками: синими, красными и золотыми. Элис остановилась, гадая, были ли это постоянные татуировки, или же рисунки наносили заново для очередного спектакля. Она не сомневалась, что каждая скульптура представляла реального члена цирковой труппы, которая некогда выступала в этом самом театре.
Завершая медленный обход помещения, Элис снова остановилась, глядя вниз на сцену. Как записать все это? Какими словами объяснить? И стоит ли вообще стараться? Через год-другой со всей этой красотой будет покончено: статуи демонтируют, вывезут в Удачный и распродадут поодиночке. Она покачала головой, но не смогла отогнать мрачные мысли.
— Мне так жаль, что я не могу вас спасти, — тихо сказала она артистам. — Мне правда очень жаль…
Когда Элис повернулась, чтобы уйти, она заметила, что на полу что-то блестит. Поворошив мусор ботинком, обвязанным тряпкой, она обнаружила серебряную пластинку шириной с ладонь. Женщина опустилась на колени, стягивая изношенную перчатку, и рукой протерла свою находку от пыли. Но при прикосновении ее пальцев серебристая полоска ожила. В центре пластинки вдруг вспыхнул яркий свет и стал лентами разбегаться во всех направлениях от места, где стояла Элис, выделяя контуром проходы и поднимаясь по стенам, чтобы заключить далекое верхнее окно в мерцающую серебристую рамку.
— Джидзин, — произнесла она тихо, почти спокойно. — Я и прежде видела этот магический металл, который сияет при прикосновении. Когда-то его было много в Трехоге.
Но она сомневалась, что раньше сталкивалась с чем-то подобным. Это устройство было совершенно целым и исправно работающим. Элис так и застыла, нагнувшись и прикасаясь к полоске металла. Она с удивлением глядела вверх, на серебряный свет, пробудивший этот древний театральный зал. Она почти ожидала, что сейчас зазвучит музыка, а потом начнется представление.
Каждый волосок на ее теле встал дыбом, когда призрачная музыка и впрямь заиграла. Она была слабой и далекой, но, вне всяких сомнений, веселой. Радостно затрубила труба, а затем некий струнный инструмент полностью повторил мелодию, нота за нотой. И тут статуи вдруг ожили. Головы закивали в такт музыке, метелка для пыли стала дирижерской палочкой, девушки-близняшки задвигались в унисон: шаг вперед, шаг назад. Элис аж всхлипнула от ужаса, увидев подобное. Внезапно ноги отказали ей, и она обессиленно опустилась на пол.
— Нет, — прошептала бедная женщина, не помня себя от страха.
Однако статуи не приближались к ней. Играла музыка, они двигались, время от времени кивая, кротко взмахивая руками и улыбаясь, но глаза их оставались по-прежнему невидящими. А потом музыка начала сбиваться с ритма, жесты артистов стали неуверенными и редкими, а когда мелодия смолкла, они все разом вздрогнули и остановились. Серебристое сияние джидзина медленно погасло, и теперь единственным источником света в большом зале вновь стал высокий стеклянный купол.
Элис сидела на полу, осторожно раскачиваясь.
— Я это видела. Это произошло на самом деле, — уверяла она себя. И, произнеся эти слова, Элис каким-то образом вдруг почувствовала, что она была последним человеком, который видел это проявление магии Старших.

Дождь снаружи прекратился. Ветер был по-прежнему холодным, но он разогнал облака, и показалось солнце, что очень порадовало Элис. Она плотнее запахнулась в мокрый плащ, но ветер проникал во все щели и словно бы касался ее ледяными руками. Элис поспешила обратно вдоль проспекта, а потом свернула на боковую улочку, чтобы защититься от резких порывов ветра. Она вздрогнула, когда ворон вдруг неодобрительно каркнул и взлетел с карниза здания. Здесь, если подойти к фасаду вплотную, можно было найти укрытие, а слабый солнечный свет даже давал призрак тепла.
Элис на ходу натянула перчатки обратно. Когда же она в последний раз чувствовала полноценное тепло? Ответ пришел быстро: в ночь перед тем, как Лефтрин отправился обратно в Кассарик. Интересно, докуда он сейчас добрался и не помешала ли продвижению баркаса непогода? Капитан уверял ее, что плыть вниз по течению будет значительно проще и быстрее, чем вверх, и что благодаря постоянным дождям река стала полноводной, а потому можно не бояться сесть на мель.
— Все, что нам надо будет сделать, — это следовать по сильному течению вниз, там нет никаких ловушек. Ну а если вдруг возникнут какие-то затруднения, что ж, я просто доверюсь Смоляному, а уж он-то найдет правильный путь. Можешь не сомневаться, этот баркас служил не одному поколению нашей семьи, так что он не подведет.
И Элис действительно верила им обоим: и капитану, и его живому кораблю. Но ей хотелось, чтобы Лефтрин был здесь, рядом с ней. Она ждала его одновременно с нетерпением и ужасом, поскольку понимала: вскоре после того, как он вернется, дни этого города будут сочтены. Острое чувство вины пронзило ее. Надо напряженно работать, постараться успеть сделать как можно больше. Короткий зимний день скоро закончится, а до захода солнца она должна вернуться в условленное место и ждать там дракона.
Она быстро прошла мимо двух зданий, которые сильно пострадали от времени или землетрясения, а возможно, стали жертвами и того и другого. Как же давно жизнь ушла с этих улиц!
Продрогшая и голодная, Элис решила найти укрытие, где можно устроиться, чтобы пообедать. У нее с собой были полоски копченого мяса и маленькая фляжка с водой. Вроде бы самая простая еда, но рот ее наполнился слюной при одной лишь мысли о пище. Ох, чего бы она сейчас, кажется, только не отдала за чашку горячего чая, приправленного корицей и подслащенного медом! А какие вкусные сосиски продавали уличные торговцы в Удачном! И еще пирожки из слоеного теста, так и лоснящиеся от жира, с начинкой из мяса, лука и шалфея…
Лучше не вспоминать о таких вещах. Не думать о горячей сытной пище, о новых шерстяных чулках или о зимнем плаще с лисьим воротником, оставшемся висеть в шкафу в доме Геста. Как бы ей хотелось почувствовать сейчас на плечах приятную тяжесть этого теплого одеяния!
В конце улицы блестела на солнце, слепя глаза, громадная площадь, полностью вымощенная белым камнем. Похоже, она была создана для гигантов. Огромный высохший фонтан удерживал статую зеленого дракона, который рвался в небо, широко распахнув блестящие крылья. Интересно, это просто скульптура такая или прежде на самом деле существовали живые твари подобного размера? Элис уставилась на дракона, представляя, как в столь огромную глотку легко проскользнет целая лошадь.
Сразу за фонтаном начиналась широкая лестница, ведущая к величественному зданию. Черные стены украшали снаружи гигантские белые барельефы: женщина-Старшая идет по полю вслед за упряжкой волов. На голове — корона из цветов, а умело изображенная прозрачная одежда развевается на ветру, обнажая стройные босые ноги. Элис невольно улыбнулась, представив себе, как эта женщина выглядела бы в конце одной борозды, не говоря уже о целом вспаханном поле. Да уж, тот, кто создал этот барельеф, явно дал волю творческой фантазии!
Она подняла глаза, чтобы рассмотреть башню, вздымавшуюся над массивным зданием. На самом верху был купол с изогнутыми стеклами. Оглядевшись вокруг, Элис убедилась, что это самое высокое строение на этом холме, а возможно, и в целом городе. И тут она заметила надпись, высеченную над входом. Причудливые символы изгибались и плясали, так и манили исследовательницу к себе, однако смысл написанного ей разобрать не удалось. Вход в подъезд охраняли каменные львы.
Очень хорошо. Она зайдет внутрь, пообедает, а затем посмотрит, сохранились ли еще ступеньки, ведущие в башню. Если да, то сверху откроется прекрасный обзор, чтобы сделать план всего города в целом. Пожалуй, именно этим и следовало заняться, когда она впервые приехала сюда! Элис начала долгий подъем к зданию. Ступени были широкими и низкими.
— На редкость неудобная конструкция, — пробормотала она, а затем фыркнула от смеха. Ну да, неудобная для ее ног, поскольку не рассчитана на шаги человека. А вот для драконов в самый раз. Элис посмотрела на надвигающийся черный провал входа. Большие деревянные двери здесь уже давно рухнули. Куски их валялись на ступенях. Она дошла до дверного проема и перешагнула через упавшие обломки древесины и латунные задвижки.
Внутри огромного помещения оказалось на удивление светло. Мраморный пол был усеян остатками развалившейся мебели. Это столы или бюро? А вот это, кажется, скамья? Гобелены, которые когда-то украшали стены между окнами, теперь превратились в жалкие обрывки ткани. Когда она вошла в комнату, куски высушенной древесины из двери захрустели у нее под ногами.
В оконных нишах стояли каменные скамьи, и Элис пристроилась на одной из них, чтобы пообедать. Она сидела на холодной скамейке, подтянув колени к груди и плотно завернувшись во влажный плащ в надежде хоть немного согреться. Если бы Элис облачилась в платье Старших, подарок Лефтрина, ей сейчас было бы тепло. Но, несмотря на кажущуюся прочность древних тканей, она предпочитала лишний раз не надевать этот наряд. Ведь в первую очередь это был уникальный артефакт Старших, который следовало сохранить для изучения.
Элис достала из сумки копченое мясо и сняла с плеча кожаную фляжку с водой. Сдернув с рук перчатки, развернула припасы. Скрученные полоски красноватого мяса были жесткими, но дым ольхи сделал их вкусными. Она упрямо жевала мясо и запивала каждый кусочек глотком воды. Обед был скудным во всех отношениях, но женщина напомнила себе, что должна быть благодарна судьбе и за то, что имеет. А свет снаружи стал уже гораздо слабее. Зимние дни такие короткие. Надо побыстрее подняться как можно выше и зарисовать все, что получится, прежде чем вернуться на старый причал, где ее будет ждать Хеби.
В дальнем конце комнаты пряталась в тени широкая лестница. Элис встала, повесила фляжку с водой на плечо и подошла к ступеням. Лестничная площадка была настолько огромной, что там вполне можно было разбить сад. Элис почувствовала себя маленькой и уязвимой. А далекий шепот призрачных обитателей города между тем делался все громче. Чем глубже она входила в здание, тем явственнее становилось присутствие древних жителей. Элис показалось, что она уловила краем глаза какое-то движение, но когда женщина повернулась в ту сторону и внимательно посмотрела, там никого не оказалось. Она собралась с духом и пошла дальше.
Элис внушала себе, что бояться глупо. Да и чего здесь опасаться? Воспоминаний, хранившихся в камне? Но они не смогут навредить ей, если она сама не позволит им захватить ее и увлечь ее своей магии. А она им этого не позволит. Не допустит ничего подобного, и точка! И вообще, ей надо работать. Элис пошла быстрее и запретила себе оглядываться, и не важно, что шепот становился все громче. Хотя эта лестница оказалась круче, чем ступеньки снаружи, она, по крайней мере, явно была сооружена для людей. Элис положила руку на перила, собираясь подняться вверх.
И тут вокруг нее вдруг воцарилась суматоха. Три молоденьких пажа промчались мимо, громко обвиняя друг друга в каком-то проступке, в котором, несомненно, виноваты были они все. Не меньше дюжины высоких людей, одетых в желтые одежды, спускалось по лестнице, неодобрительно глядя на шумных юнцов. Их глаза блестели медью, серебром и золотом, и когда одна женщина указала в сторону Элис длинными изящными пальцами, та испуганно отшатнулась от призрака, который, впрочем, так и не коснулся молодой исследовательницы. Она отдернула руку от перил, и в помещении наступила тишина. Но похоже, проснувшись от ее присутствия, призраки обрели силу. Когда Элис продолжила подъем, предусмотрительно сложив руки на груди, она не могла их видеть, однако по-прежнему чувствовала их присутствие.
Добравшись до следующей площадки, Элис бегло осмотрела широкую комнату. Призраки скамеек и столов возвышались над собственными рухнувшими остатками. Она услышала нетерпеливый звон колокольчика и, повернув голову, увидела служительницу в короткой бледно-желтой тунике и синих гетрах, мчащуюся, чтобы ответить на вызов. «Наверное, тут находилось какое-то государственное учреждение, — рассудила Элис. — Суд, архив или что-нибудь в этом роде».
Она продолжила подъем. Свет на лестницу падал только из широких окон, имеющихся на каждой площадке. Стекла были все в потеках дождя. Из первого окна были видны лишь соседние здания, а из второго женщина увидела крыши. Дальше парадная лестница не вела. Элис пересекла просторную комнату, чтобы найти лестницу поменьше, ведущую еще выше. Элис рассчитывала полюбоваться панорамой города со следующей площадки, но ее надежды не оправдались: вместо прозрачного стекла она увидела роскошный витраж. Дневной свет был слишком тусклым, чтобы оценить это произведение искусства по достоинству, но она смогла разглядеть изображенную там темноволосую и черноглазую женщину-Старшую, увлеченно беседующую с медным драконом. Перед Элис открылось что-то вроде галереи. Высокие окна пропускали больше света, чем на нижних этажах. Стены между окнами были украшены фресками, на которых Старшие вспахивали поля, собирали урожай и… готовились к войне?
Она подошла поближе, чтобы лучше изучить изображения. Да, так оно и есть. На одной из фресок крепкий мускулистый Старший, рассыпая вокруг искры, ковал светящийся клинок. На другой — гибкий зеленый дракон поднялся на задних лапах рядом со стройной рыжеволосой женщиной. Она была перепоясана мечом и воинственно упирала кулаки в бока. Мышцы на согнутых руках вздулись, а ноги заключены в броню, похожую на гибкую серебряную чешую. С третьей фрески на Элис сердито смотрел горящими алыми глазами синий дракон, на котором была какая-то шипастая упряжь.
Она медленно шла по галерее, пытаясь зафиксировать каждую картинку в памяти. Без сомнения, все представленные здесь Старшие и драконы существовали в реальности. Об этом свидетельствовали надписи, блестевшие под каждым изображением. Элис надолго остановилась, разглядывая очередную сцену. Красно-серебряный дракон и такой же красно-серебряный Старший; броня у обоих усеяна черными шипами. В руке у мужчины какой-то причудливый короткий лук. Упряжь дракона ощетинилась шипами и колчанами запасных стрел. А к спине его было прикреплено что-то вроде маленького трона с высокой спинкой и свисающими ремнями. Воин отправляется в бой вместе со своим драконом. Выходит, напрасно Синтара осуждает Хеби за то, что та позволяет Рапскалю ездить на ней верхом: в древности Старшие тоже перемещались на драконах. Элис тщетно задавалась вопросом: а кто же был их врагом? Люди? Другие Старшие? Другие драконы? Похоже, ей придется отчасти пересмотреть свои представления о тех далеких временах. Она-то всегда думала, что Старшие были миролюбивыми и мудрыми, чересчур мудрыми, чтобы воевать. Элис вздохнула.
Она слишком надолго тут задержалась. Близится вечер, и пора уже двигаться дальше, если она хочет закончить осмотр здания до наступления темноты. Следующая лестница была винтовой, и Элис надеялась, что она наконец-то выведет ее к основанию башни. Ее путь шел вдоль наружной стены и освещался лишь узкими окнами, сквозь которые мало что можно было разглядеть. Она добралась до какой-то двери, но та оказалась заперта, как и следующая, и третья, и четвертая. Понятно, что никто не станет закрывать на ключ пустые помещения. Что бы ни случилось с жителями Кельсингры, они, должно быть, оставили там нечто ценное и нуждавшееся в защите. Воображение рисовало ей длинные стеллажи свитков или полки, уставленные книгами. Или, возможно, тут находилось городское казначейство, а запертые двери скрывали чеканные монеты и другие богатства.
Продолжив подъем по винтовой лестнице, Элис столкнулась с большим количеством закрытых дверей. Она поочередно дотрагивалась до каждой, подбадривая себя, прежде чем прикоснуться к металлической ручке с узкими вставками из черного камня. Всякий раз это было похоже на вспышку молнии, которая на пару мгновений ярко освещала перед ее мысленным взором картину жизни древнего города, а затем Элис отдергивала руку и вновь возвращалась в тишину и мрак башни. С каждой площадкой лестница сужалась и становилась все круче.
А потом Элис внезапно оказалась в просторном помещении, гораздо большего размера, чем она ожидала. Стеклянный купол, венчавший башню, был похож на шляпку какого-то гигантского гриба. Снова начался дождь, и вода крошечными ручейками стекала по толстым грязным стеклам, как если бы Элис смотрела снизу вверх на животы ползущих змей. Стены этой куполообразной палаты были сделаны из перемежающихся панелей, каменных и стеклянных. Элис с удивлением увидела, что одна из прозрачных панелей разбита. Она нерешительно обошла вокруг рухнувшего стола в центре комнаты. Наклонилась к обломкам дерева и нахмурилась. Кто-то разводил в помещении огонь! И окно тоже разбили специально: осколки стекла были и на полу, и на парапете, который опоясывал башню снаружи. А на саже, покрывавшей стену, остался четкий отпечаток ладони.
Элис была возмущена до глубины души. Да о чем только думает Рапскаль? Что этот мальчишка себе позволяет? Ведь, скорее всего, именно он устроил тут все это безобразие. Рапскаль провел в городе больше времени, чем остальные, отличался любопытством и, по мнению Элис, был единственным из всех хранителей, кто мог оказаться настолько порывистым, чтобы разбить окно лишь из желания высунуться наружу и хорошенько разглядеть город сверху.
Да, признаться, она и сама испытала сейчас такое же искушение. Элис ненадолго выглянула в окно, чтобы убедиться в том, что и так уже знала: солнце садилось, а дождь вновь начал накрапывать. А потом, с замирающим сердцем, она все-таки решилась переступить через зубчатые осколки, которые все еще цеплялись за раму, и выбраться на парапет. Холодный ветер ударил ее в спину, и под ногами скрипнуло битое стекло. Дорожка, огибавшая башню, была узкой, а ограждение на ней смехотворно низким.
Элис старалась держаться ближе к стене, когда осторожно шла вокруг башни, всматриваясь сквозь дождь в Кельсингру и ее окрестности. Туман и надвигающиеся сумерки очень мешали ей. Заброшенный город казался беспорядочным скоплением зданий на темной земле. За блестящей черной лентой реки Элис могла видеть слабые огоньки поселка хранителей, но великая Кельсингра спала в темноте. Исследовательница почти завершила свой обход, когда вдруг заметила в перилах узкие ворота. Она заставила себя шагнуть к краю и, затаив дыхание, посмотреть вниз. Да, так и есть. Ворота вели на лестницу, которая спускалась к другому круговому балкону.
Элис сразу догадалась, зачем он нужен: чтобы мыть окна. Она обеими руками вцепилась в перила и высунулась. Лестница вела на несколько этажей вниз; в закрытых комнатах, мимо которых Элис проходила, поднимаясь на башню, имелись окна. Если бы день сегодня был сухой и солнечный, она бы рискнула спуститься вниз и проверить, нельзя ли таким образом попасть в запертые помещения. Но в одиночку, на влажном ветру и в сгущающихся сумерках рисковать не стоит: запросто можно свалиться. Элис вернулась обратно в башню и застыла, смаргивая с ресниц капли дождя.
Ее внимание привлекла куча мусора в середине комнаты. Элис присела на корточки, чтобы взглянуть на нее. Прежде тут стоял большой круглый стол, который рухнул. Но на крышке стола что-то было. Она некоторое время разглядывала свою находку, прежде чем сообразила: да это же макет Кельсингры! Здесь были речной порт и причалы, немного поврежденные дождем, попавшим в разбитое окно. Но остальная часть муляжа сохранилась на удивление хорошо. Ага, все правильно: башня и впрямь находилась в самом центре города.
Эх, если бы только у нее был факел! Дневной свет уходит слишком быстро. Ничего, завтра она первым делом вернется сюда и тщательно все зарисует. Надо любой ценой сохранить эту чудесную карту города! Из-за вандализма Рапскаля этот драгоценный артефакт и так уже подвергся опасности. Надо будет поговорить с парнем сегодня вечером и доходчиво объяснить ему, какой ущерб он причинил своей небрежностью. Остается лишь надеяться, что Рапскаль не успел набедокурить где-нибудь в другом месте. И о чем этот юнец только думал?
Элис неохотно поднялась, искренне сожалея, что ей приходится уходить отсюда. Но медлить было нельзя: надо успеть спуститься, пока еще относительно светло, а то потом и дорогу обратно не найдешь. Выходя из комнаты, она бросила последний взгляд на макет и вдруг резко остановилась, не веря своим глазам. Мост! Неужели в Кельсингре был мост через реку? Нет, вряд ли! Просто невозможно построить мост через такую бурную реку. Наверное, ей показалось, и на самом деле это что-то другое. Элис вновь склонилась над макетом. Да нет, все правильно: вот она, крошечная модель черного моста, перекинутого с одного берега на другой. Элис прикинула, где именно этот мост располагался, и решилась еще раз выйти на скользкий от дождя парапет. Она напряженно вглядывалась в даль сквозь туман и ливень, однако ничего не видела. Наверное, мост уже давным-давно рассыпался.
Элис снова вернулась в башню и начала долгий спуск по ступенькам, словно в темный колодец. Кое-как преодолев первый пролет, она была вынуждена ощупью коснуться черной стены, чтобы обрести опору. И тут, к изумлению молодой женщины, башня озарилась светом: оказывается, ее пальцы нашли полоску джидзина, вделанную в стену прямо над перилами. Свет мчался впереди нее, не слишком яркий, но вполне достаточный, чтобы освещать путь. А вдруг опять появятся призраки? Ну что же, рассудила Элис, все лучше, чем темнота.
К счастью, призраков на лестнице ей встретилось не много: в основном это были слуги Старших, вооруженные вениками и щетками. Один раз Элис увидела одетого в желтое чиновника, с каким-то причудливым украшением на плече, несомненно свидетельствующим о его высоком статусе. Чиновник вышел из запертых дверей. Он нес охапку свитков и с трудом поднимался ей навстречу. Призрак успел преодолеть пару пролетов, прежде чем у Элис хватило мужества пройти сквозь него и поспешить дальше. Она посмотрела чиновнику в глаза, но тот проигнорировал ее, словно бы это не он сам, а Элис была иллюзией.
Пересекать погрузившиеся в темноту комнаты было и того страшнее. Когда Элис добралась до первого этажа и увидела сквозь дверной проем серый вечер, то припустила бегом, чтобы поскорее покинуть здание. Ну вот, наконец-то она на улице! Шаги женщины гулко отзывались эхом на мостовой, и Элис вдруг накрыло волной ужаса, которому она до сих пор не позволяла брать над собой верх. Она опрометью кинулась прочь, подальше от башни Старших, и поспешила вниз, к старому причалу, туда, где ее должна была ждать Хеби.

Двадцать пятый день месяца Перемен, седьмой год Вольного союза торговцев 
От Кима, смотрителя голубятни в Кассарике, — Детози, смотрительнице голубятни в Трехоге 

Да как у тебя хватило наглости утверждать, что это я — источник проблем со вшами! С такой же вероятностью птицы могли подхватить этих паразитов, когда ночевали в лесу во время одного из перелетов. Ты можешь сколько угодно отговариваться тем, что гильдия Голубиной почты якобы официально проводит плановую проверку, но я-то прекрасно знаю, кто подал эту жалобу и по чьей милости мои чердаки и голубятни тщательно осматривают без всяких на то оснований, мешая мне нормально работать! Ты и твоя семейка никогда не простите того, что татуированный появился среди вас и, благодаря собственному усердию и трудолюбию, стал смотрителем голубятни. Вот оно, истинное «равенство», которое демонстрируете нам вы, исконные жители Дождевых чащоб! Все ваши громкие обещания на деле свелись к банальной клевете и подлым обвинениям! Ты, чешуелицая и плоскогрудая сучка-ящерица! Имей в виду, что я этого так не оставлю и сам подам жалобу Совету, где подробно опишу, как ты, Эрек и твой племянничек объединились против меня и принялись всячески чернить и оговаривать с тех пор, как я только вступил в эту должность! Даже и не надейся, что это сойдет тебе с рук. Я не успокоюсь до тех пор, пока твоя голубятня не опустеет, а тебя с позором не выгонят с должности смотрительницы! 
Ким 

Глава 8. Прошлые жизни

Дождь не шел уже второй день. Если бы еще и потеплело немного, Седрик был бы просто счастлив. Ну и климат тут!
Как-то он вслух поинтересовался:
— Любопытно, какого черта Старших вообще сюда понесло? Зачем строить город в таком холодном и дождливом месте, когда можно было выбрать берег теплого моря? Драконы ведь любят солнце. Почему Старшие поселились здесь?
Карсон пристально посмотрел на него:
— Хороший вопрос. Иногда, когда Плевок спит и его мысли прорываются в мое сознание, мне кажется, что я вот-вот пойму. Наверняка ведь была какая-то причина, и очень важная, почему Кельсингру построили именно тут. Я чувствую это по воспоминаниям Плевка. Направляясь к этому городу, драконы были исполнены жадного предвкушения. Я разделял это чувство в его снах и уже почти понял, в чем дело. Но потом знание ускользнуло от меня. Так что я задаюсь тем же вопросом, что и ты.
Слабое утешение. Ну хотя бы дождя сегодня нет, уже хорошо. Седрик напомнил себе об этом и попытался отыскать в своем сердце благодарность судьбе, однако не преуспел. В ясные дни Карсон поднимался еще раньше, чем обычно, чтобы воспользоваться преимуществом хорошей погоды. Нынче утром Седрик проснулся от стука молотка за стеной дома, прямо возле изголовья. Он взглянул на окно, расположенное над их кроватью. Звук шел оттуда.
Когда-то в окнах этого здания были стекла, а возможно, даже имелись ставни. Каменные стены и очаг были сложены на совесть. Но к тому времени, когда они выбирали себе дом, крыша уже давно истлела. Карсон сделал новую: настелил в качестве основы грубо отесанные жерди, а сверху вместо тростника уложил ветки деревьев и охапки луговой травы. Въехав сюда, они поначалу занавесили пустые оконные рамы лишними шерстяными одеялами. Но когда дни и ночи стали холоднее, им пришлось забрать одеяла на постель, а вместо них Карсон приколотил шкуры, которые останавливали не только ветер с дождем, но и солнечный свет. Плохо выдубленная кожа стала причиной неистребимого запаха мертвечины, насквозь пропитавшего жизнь Седрика. Карсон несколько раз обещал придумать что-нибудь получше. Сейчас жесткая шкура колыхалась в такт ударам молотка. Зачем охотнику понадобилось заниматься этим на заре, Седрик не знал.
Он скатился с грубого тюфяка, который они делили, и подошел к очагу. Огонь горел слабо, и он подбросил пару поленьев, хоть и понимал, что из-за этого придется снова идти за дровами. Затем Седрик потрогал одежду, которую они выстирали и развесили еще позавчера вечером. Рубашки высохли, а вот швы и пояса брюк все еще были влажными. Было практически невозможно полностью высушить что-либо в эти дни, когда дождь не прекращался.
Седрик со вздохом натянул самую сухую одежду и заново развесил остальные вещи в надежде, что они все-таки высохнут до того, как стемнеет. Ему хотелось снять и убрать их. Необходимость жить в крохотном домишке, пропахшем шкурами, и на каждом шагу уворачиваться от свисающих отовсюду носков повергала Седрика в уныние. Он скучал по чистоте и опрятности, ему трудно было обрести душевное равновесие среди этого беспорядка. Он всегда был таким. Перед тем как приступить к своим занятиям, он всегда тщательно прибирал комнату, в которой собирался работать. Стук снаружи продолжался и становился более настойчивым.
Я голодная . — Его драконица буквально втолкнула свою жалобу в сознание Седрика, отметая все остальные мысли прочь.
Я знаю, моя красавица. И постараюсь исправить это как можно быстрее. Дай мне только сперва проснуться .
Голодная всю ночь. Голодная сегодня. Ты слишком много спишь. 
Ты права, моя королева. Я исправлюсь. 
Иногда проще было согласиться с Релпдой, чем спорить с ней. Маленькая медная драконица была властной, требовательной и глухой к чужим потребностям, словно ребенок.
А еще она обожала Седрика и полагалась на него, как никто прежде. И он полюбил это ревнивое, эгоистичное и язвительное маленькое создание.
— Ничего себе маленькое, — сказал он вслух и засмеялся.
Ну разве что в сравнении с другими драконами. Прокормить драконицу стало уже почти невозможно. Ему еще повезло, что в сконструированную Карсоном ловушку регулярно попадалась рыба. Без ежедневной утренней порции еды Релпда сделала бы его жизнь просто невыносимой. Ведь Седрик чувствовал не только собственный голод, но и голод драконицы.
Он взглянул на очаг. В дымоходе, над языками пламени, висело несколько кусков ярко-красной рыбы. Рыба и вялилась и коптилась в дыму. И это тоже добавляло пронзительную нотку в общую гамму ароматов. Ну до чего же ему надоели все эти запахи!
Седрик снял с крючка свой поношенный плащ и встряхнул его, прежде чем надеть. Пора начинать день. Столько всего надо сделать. Натаскать воды для мытья и готовки. Накормить своего дракона, поесть самому. Но в первую очередь он хотел выяснить, чем это занят Карсон. Стук снаружи превратился в прерывистый грохот.
Он повернул за угол дома и увидел Карсона, сражающегося с грубо сколоченной деревянной рамой. Охотник натянул на раму кусок кожи, закрепив ее гвоздями, вбитыми по краям. Это так называемое «окно» он сейчас и пытался втиснуть в проем. Когда Седрик приблизился, хрупкая кожа треснула.
— Проклятье! — выругался Карсон и отбросил раму вместе с кожей в сторону.
Седрик увидел, как его сожитель от души пнул неудачное приспособление.
— Карсон? — позвал он неуверенно.
Охотник только сейчас заметил его и неожиданно густо покраснел.
— Не сейчас, Седрик! Не сейчас! — воскликнул он, повернулся и зашагал прочь.
Седрик проводил его недоумевающим взглядом. Он никогда не видел Карсона настолько потерявшим самообладание, не говоря уже о том, чтобы тот выражал свое негодование столь по-детски. Это волей-неволей напомнило ему Геста. «Хотя Гест, пожалуй, вместо того, чтобы уйти, выместил бы свою злость на мне, — подумал Седрик, — наверняка повернул бы все так, будто это я виноват».
Заинтересовавшись затеей Карсона, Седрик поднял раму, не слишком поврежденную пинком, и внимательно осмотрел растянутую кожу. И почувствовал укол вины, когда понял, что это такое. Кожа была выскоблена так сильно, что хотя и могла остановить ветер с дождем, однако пропускала свет. Со шкуры тщательно соскребли весь мех и высушили ее настолько хорошо, что она почти не пахла. Это был ответ Карсона на его вечные сетования по поводу окна. Седрик в раздумье поскреб щетинистый подбородок. Он жаловался просто так, даже не предполагая, что любовник истолкует его слова как критику и потратит столько времени и усилий, чтобы исправить положение вещей.
Он все еще держал раму, когда услышал за спиной шаги. Карсон взял «окно» из рук Седрика и хрипло сказал:
— Я рассчитывал, что оно легко встанет на место и ты проснешься от солнечного света. Но оконный проем слишком неправильной формы. Я хотел сделать тебе сюрприз, но, к сожалению, ничего не получилось. У меня просто нет нужных инструментов. Пожалуйста, не сердись на меня.
— За что? Это ты не сердись на меня. Я постараюсь впредь поменьше ныть и жаловаться.
— Ты привык к лучшему. И тебе непросто жить в таких условиях.
С этим заявлением трудно было поспорить.
— Но это не твоя вина, Карсон. А когда я жалуюсь, то… ну, я просто жалуюсь. И вовсе даже не имею в виду, что ты должен все исправить. Я просто…
— Тебе здесь тяжело. Я знаю это. Ты привык к комфорту, Седрик. Ты заслуживаешь лучшего, но я не представляю, как тебе помочь.
Седрик поперхнулся смехом:
— Карсон, непохоже, что кому-то здесь живется легче, чем нам. Когда вернется корабль, все наладится.
— Всего лишь самую малость. Седрик, я ведь наблюдаю за тобой и вижу, как ты устал. И меня это очень сильно беспокоит.
— Почему?
Карсон странно посмотрел на него:
— Может, просто потому, что я видел, как ты пытался свести счеты с жизнью. Возможно, я боюсь, что, когда ты в следующий раз попробуешь, меня не окажется рядом. И у тебя может получиться.
Седрик был потрясен, услышав такое от сожителя.
— Я теперь другой человек! Я сильнее всего этого, — запротестовал он. Слова Карсона задели его, хотя он сперва и не осознал почему. Но мгновением позже понял. — Ты считаешь меня слабаком, — упрекнул он охотника, прежде чем сообразил, что говорит.
Карсон опустил глаза и покачал своей лохматой головой. А потом ответил:
— Я вовсе не считаю тебя слабаком, Седрик. Просто ты… недостаточно крепкий. У тебя нет той твердости, что помогает справляться с трудностями изо дня в день, снова и снова. Это не делает тебя плохим человеком, просто…
— …просто слабым, — закончил за него Седрик. Он так расстроился, что на глаза навернулись слезы, и из-за этого юноша огорчился еще больше. Нет, ни в коем случае нельзя сейчас плакать. Это лишь докажет правоту Карсона. Он прочистил горло. — Я должен пойти проверить ловушку для рыбы, чтобы отнести что-нибудь Релпде. Она голодна.
— Я знаю. Плевок тоже хочет есть. — Карсон потряс головой, словно отгоняя мошкару. — Подозреваю, отчасти именно поэтому я так и разозлился. Дело не в тебе, Седрик. Ты ведь это понимаешь. — Он произнес это почти умоляюще и снова встряхнул головой. — Вот же проклятый дракон. Плевок знает, что может заставить меня чувствовать свой голод, и постоянно внушает его мне. Из-за него я все время на грани. От этого мне сложно думать и еще сложнее сосредоточиться, даже занимаясь простым делом. — Карсон вскинул голову и встретился с пристальным взглядом Седрика. В глазах его читалась решимость. — Но я не понесу ему еду. Не сейчас. Пускай проголодается настолько, чтобы попытаться что-то сделать. Этот маленький ленивый ублюдок должен больше стараться, чтобы научиться летать. Но пока я постоянно оказываюсь рядом, чтобы покормить его всякий раз, как только он ощутит укол голода, дракон не станет предпринимать никаких реальных усилий. Так что я дам ему немного пострадать, или Плевок никогда не научится заботиться о себе сам.
Седрик обдумал его слова.
— Ты полагаешь, мне стоит поступить так же с Релпдой? Позволить ей поголодать? — Даже просто сказав это вслух, он почувствовал, как эта мысль встревожила его драконицу.
Нет! Мне не нравится быть голодной! Не будь злым! 
— Я знаю, что это звучит жестоко, — сказал Карсон так, словно тоже услышал Релпду. — Но нам следует что-то предпринять, Седрик. Так не может продолжаться. Даже если бы я каждый день охотился с утра до ночи и всякий раз возвращался с добычей, этого бы не хватило, чтобы прокормить их всех. Они вечно голодны, причем некоторые сильнее остальных. Однако есть предел того, что мы, хранители, можем сделать. Драконы должны постараться, чтобы научиться летать и кормить себя самостоятельно. И откладывать дальше нельзя, а то станет слишком поздно.
— Слишком поздно?
Карсон угрюмо пояснил:
— Взгляни на них, Седрик. Они должны быть повелителями воздуха, а вместо этого ведут себя как наземные животные. Разве так пристало выглядеть драконам? Крылья у них слабые, а у некоторых слишком маленькие. Вот Рапскаль повел себя правильно. С тех пор как он взял на себя заботу о Хеби, он каждый день заставлял ее пытаться взлететь. Как-нибудь присмотрись к Хеби и сравни пропорции ее тела с остальными драконами. Обрати внимание, где у нее мышцы развились, а где нет. — Он покачал головой. — Заставить Плевка разрабатывать крылья сложно. Он своенравен и отлично знает, что больше и сильнее меня. Единственный рычаг для воздействия на него — это еда. Плевок знает правила, которые установил его хранитель: он учится летать, и только потом я кормлю его. Ему приходится тренироваться ежедневно. И то же самое должны делать остальные драконы. Но, боюсь, пока мы не вынудим их, дело не сдвинется с мертвой точки.
Мне не нравится Карсон. 
Но, Релпда, мы же оба понимаем, что он прав. Ты слишком огромная, чтобы я смог прокормить тебя. Я знаю, ты постоянно голодаешь. Я приношу тебе пищу, но ее всегда мало. И так будет продолжаться до тех пор, пока ты не научишься летать и охотиться самостоятельно. 
Падать больно. 
Чувствовать голод тоже больно. А ты ведь все время хочешь есть. Боль от падений сразу прекратится, как только ты научишься летать. Но если ты не научишься, то боль от голода никогда не исчезнет. Тебе надо стараться. Карсон прав. Тебе надо упорно тренироваться каждый день. 
Теперь ТЫ мне не нравишься. 
Седрик постарался скрыть, как сильно это его огорчает.
Я не пытаюсь тебя обидеть, Релпда. Я просто хочу, чтобы ты делала все необходимое, для того чтобы стать полноценным драконом. 
Я и ЕСТЬ дракон!  — Сила ее ярости почти бросила его на колени. — Я дракон, а ты мой хранитель. Принеси мне еду! 
Позже . — Седрик надеялся, что драконица не почувствовала, что он нарочно заставляет ее ждать. Его собственный желудок протестующе заурчал.
Карсон искоса посмотрел на любовника:
— Тебе надо поесть.
— Я чувствую себя виноватым, если ем, пока Релпда голодает.
Охотник вздохнул:
— А кто сказал, что будет легко? Я думаю об этом уже несколько дней. Предоставленные самим себе, драконы просто не стараются как следует. Сейчас мы можем дать им достаточно рыбы, чтобы уберечь от голода. Ну, и еще у нас было несколько случайных удач, как, например, в тот раз, когда Хеби по собственной воле загнала для собратьев целое стадо. Но, Седрик, нельзя же полагаться на авось. Косяки рыбы могут в любой момент уплыть прочь. И чем дольше мы охотимся в окрестностях — да и Хеби ведь тоже не улетает далеко от нашего лагеря, — тем меньше здесь останется дичи. Драконы — крупные хищники с отменным аппетитом. Им необходимо расширять свои охотничьи угодья и учиться самостоятельно обеспечивать себя едой. В противном случае это место просто превратится для них во второй Кассарик. Мы проделали столь долгий путь не для того, чтобы позволить этому произойти.
Седрик слушал, и сердце его все сильнее сжималось от тревоги. Теперь, когда Карсон обрисовал все так ясно, он удивился, почему не понял этого раньше. «Да потому, что я сам уподобился дракону, — подумал молодой человек. — Я считал, что и дальше все будет просто продолжаться как раньше: хранители станут приносить своим подопечным еду, несмотря ни на что».
Тут его желудок снова заурчал, и Карсон засмеялся, почти добродушно:
— Иди-ка перекуси, парень. Копченая рыба, должно быть, уже готова. И отнеси что-нибудь Релпде.
— А ты покормишь Плевка?
— Покормлю, конечно, но не сейчас. Пусть сперва убедится, что помыкать мной у него не получится. Плевок совсем не похож на Релпду. В отличие от твоей медной девочки, у моего маленького серебряного дракона подлый и злопамятный характер. Он не ладит не только со своими собратьями, но и с хранителями. Наверное, попросту завидует всем, кто здоровее и умнее его самого.

— Я думала, что она может поднять только одного человека. — Тимара все еще колебалась, стоит ли участвовать в этой сомнительной затее.
Рапскаль, сидевший на спине Хеби, посмотрел на нее сверху вниз:
— Она же растет. Становится больше и сильнее. А быстрее всего растут ее крылья. Хеби говорит, что выдержит нас обоих. Так что залезай. — И он наклонился, чтобы подать девушке руку.
В его усмешке явно читался вызов, и Тимара уже просто не могла отступить. Она потянулась вверх и сжала пальцами его запястье, в то время как он схватил ее за руку. Больше держаться было не за что. Хеби вся была покрыта мерцающей багровой чешуей, более гладкой, чем полированный мрамор. Девушка вскарабкалась на плечо драконицы, опасаясь, что обидела ее своей неуклюжей возней. Едва устроившись на широкой спине дракона позади Рапскаля, Тимара спросила:
— За что мне держаться?
Он посмотрел на нее через плечо и ответил:
— За меня! — А затем, наклонившись к Хеби, тихо сказал: — Мы готовы.
— Погоди, я не готова! — запротестовала Тимара, но уже было слишком поздно. Надо было раньше думать, стоит ли рисковать жизнью, перелетая верхом на драконе через реку. А теперь уже не осталось времени, даже чтобы поплотнее завернуться в плащ или удостовериться в том, что она надежно сидит.
Драконица начала движение, пустившись вскачь вниз по склону холма, покрытого травой. Сперва Тимару встревожило, что другие хранители наблюдают, как они улетают вместе. Но уже в следующее мгновение Хеби сделала длинный скачок, тяжело приземлилась, а затем снова подпрыгнула, резко распахнув крылья, и девушка разом обо всем позабыла: все ее мысли были заняты тем, как бы покрепче ухватиться за потрепанный плащ Рапскаля.
А за что, интересно, держится он сам? Нет, об этом лучше не думать. Тимара прижалась к спине Рапскаля, повернула голову в сторону и зажмурилась, потому что огромные алые крылья направляли холодный воздух прямо ей в лицо. Какое-то время она отчетливо чувствовала, как перекатываются мускулы дракона, а затем вдруг неуклюжая пробежка закончилась, и вот они уже поднимаются в воздух. Теперь Хеби уже не била крыльями по-воробьиному суетливо, но махала ими уверенно и ритмично, как и подобает крупному хищнику.
Тимара рискнула осмотреться. Сначала перед нею маячил лишь затылок Рапскаля. Но потом она осмелилась повернуть голову и увидела расстилавшуюся внизу панораму реки. Девушка медленно наклонила голову и попробовала взглянуть вниз, но, поскольку была слишком осторожна, узрела только свой собственный бок и часть широкой груди дракона.
— Не сжимай руки так крепко! Я едва могу дышать! — пожаловался Рапскаль, с трудом перекрикивая ветер.
Тимара попыталась подчиниться, но обнаружила, что просто не может ослабить хватку. Тогда она пошла на компромисс и слегка изменила положение рук, хотя все еще продолжала отчаянно цепляться за рубашку Рапскаля. Теперь она по-настоящему жалела о том, что согласилась на эту авантюру, которая почему-то показалась ей захватывающим приключением. О чем она только думала? Стоит ей только соскользнуть со спины Хеби — и все, ее ждет неминуемая смерть в бурной ледяной воде. Зачем так безрассудно рисковать жизнью? Тимара утешала себя тем, что они, должно быть, уже близко к другому берегу! А потом вдруг осознала, что если они приземлятся, то потом ей придется выдержать еще один полет. И тут мужество Тимары окончательно испарилось, и ее затопил страх. Это не забава и не приключение. Надо быть полной идиоткой, чтобы решиться на такую опасную вылазку.
Она тщетно пыталась справиться с паникой. Да что происходит? Ее не так-то просто напугать. Тимара была умелой и сильной. Она всегда могла о себе позаботиться.
Но не в такой ситуации, когда все ее навыки бесполезны. Тимара внезапно поняла, что сейчас от нее абсолютно ничего не зависит, так что приходится полагаться исключительно на здравый смысл Рапскаля и умение Хеби летать. А по правде говоря, и в том и в другом она была не слишком уверена. Девушка наклонилась вперед, чтобы сказать своему попутчику прямо в ухо:
— Рапскаль! Я хочу вернуться! Немедленно!
— Немедленно вернуться? — изумился он. — Но мы еще не добрались до Кельсингры. Я не показал тебе город.
— Ничего, я подожду. Увижу его потом, вместе с остальными, когда мы восстановим причал, чтобы «Смоляной» мог там пришвартоваться.
— Зачем откладывать? Нет, Тимара, это слишком важно! Есть кое-что, и я должен показать тебе это прямо сейчас, сегодня. Ты одна сумеешь все сразу понять. В отличие от Элис Финбок. Она думает, что город — это большой мертвый памятник, где все нужно оставить так, как есть. Но Элис ошибается. И в любом случае Кельсингра не для нее. Она для нас. Этот город ждет нас.
Слова Рапскаля так удивили девушку, что она даже забыла про свой страх.
— Этот город не для Элис? Что за ерунда? Элис проделала такой путь для того, чтобы просто помочь нам найти его, и она уже так много о нем знает. Элис любит Кельсингру. И хочет защитить ее. Вот почему она так разозлилась, когда ты разбил окно в башне. Она сказала, что ты должен проявлять больше уважения к руинам, чтобы сохранить все на своих местах до тех пор, пока мы не узнаем все об этом месте.
— Город не нужно сохранять. Его нужно использовать.
Беспокойство снова охватило Тимару.
— Так вот для чего ты затеял эту поездку? Чтобы использовать город?
— Да. Но это ему не повредит. И не разбивал я никаких окон! О чем, между прочим, сразу сказал Элис. Да, я поднялся в ту башню; я был почти во всех крупных зданиях. Но я ничего там не ломал. Стекло уже было разбито, когда я пришел. Если хочешь, я отведу тебя туда и покажу, что именно так расстроило Элис. С той башни открывается потрясающая панорама, оттуда видно почти столько же, сколько со спины Хеби. И еще там есть что-то вроде объемной карты, по которой видно, каким город был раньше. Но это не самое важное. В первую очередь я собираюсь показать тебе кое-что другое.
— Я могу увидеть все это позже. Пожалуйста, Рапскаль. Мне это не нравится, — сказала она. И призналась начистоту: — Слушай, мне страшно. Я хочу вернуться.
— Но мы уже проделали больше половины пути. Только посмотри по сторонам, Тимара. Ты летишь! Когда твои собственные крылья станут достаточно большими и сильными, ты сможешь и сама подниматься в воздух. Поэтому сейчас ты просто не должна бояться!
Внезапно Тимара поняла: она никогда не верила, что сможет летать. Она никогда по-настоящему не осознавала, что такое полет. А ведь, не будь ее красивые крылья абсолютно бесполезными, как высоко в небе она могла бы оказаться! Как стремительно нес бы ее ветер! Слезинки потекли из уголков ее прищуренных глаз, когда девушка попыталась последовать совету Рапскаля и оглядеться. Вокруг них был только воздух, а вдалеке вздымались горные пики. Она чуть склонила голову, чтобы посмотреть вниз. Прямо перед ними широко раскинулся город. Тимара и не думала, что Кельсингра такая огромная. Она растянулась по равнине между рекой и горами. Сверху все повреждения были гораздо более заметны.
Деревья и кусты скрывали последствия давным-давно произошедшего обвала, что схоронил часть города, а от самой реки через всю Кельсингру тянулась огромная расщелина, разрушившая множество зданий. Девушка сморгнула слезы, повернула голову и посмотрела вверх по течению реки. У нее перехватило дыхание, когда она увидела развалины моста. Он резко обрывался: река давно поглотила упавшие камни и сточила те, что были у кромки воды. У Тимары просто в голове не укладывалось, как это кто-то когда-то дерзнул даже подумать, что можно возвести мост через такую широкую и бурную реку. А ведь этот мост и впрямь существовал!
— Держись крепче, — посоветовал Рапскаль. — Хеби по-прежнему немного спотыкается, когда приземляется.
Ему не пришлось повторять дважды: Тимара тут же вцепилась в него мертвой хваткой. Хеби спускалась все ниже и ниже, холодная и смертоносная река разливалась под ними все шире. Удары крыльев замедлились, и Тимаре показалось, что они снижаются слишком быстро. Сдерживая крик, она стиснула зубы. И вдруг Хеби яростно забила крыльями, и широкие улицы города оказались прямо перед ними, стремительно приближаясь.
Порыв сильного ветра налетел на Тимару, пытаясь заставить ее расцепить занемевшие от холода и страха пальцы и отпустить Рапскаля. Внезапно драконица коснулась когтями земли, а потом уже как следует приземлилась и понеслась по мостовой. Тимару сильно тряхнуло, но она продолжала отчаянно хвататься за рубашку Рапскаля. Ее голова резко мотнулась вперед, врезавшись в его спину, а потом назад. Это было уже слишком. Прежде чем Рапскаль сумел сказать хоть слово, она разжала хватку, боком соскользнула со спины Хеби и, приземлившись, распласталась на твердом камне. На пару секунд девушка застыла, наслаждаясь ощущением неподвижности. Какое счастье! Она снова в безопасности, на земле.
— Эй? С тобой все в порядке? Поднимайся, Тимара. Ты не ушиблась? — теребил ее Рапскаль.
Она сделала еще один глубокий вдох и вытерла лицо о плечо. Эти слезы выступили из-за ветра, бившего в глаза, а вовсе не от страха или от радости, что все позади! Она оттолкнула Рапскаля и встала на ноги. Ее штаны еще больше порвались на коленях, которые она ободрала, когда слишком поспешно скатилась с драконицы.
— Все хорошо, Рапскаль. Я просто не очень удачно приземлилась. — Тимара подняла голову, чтобы осмотреться, и почувствовала, как у нее перехватило дыхание, когда она впервые увидела Кельсингру при свете дня.
Город! Так вот что на самом деле означало это слово. Кельсингра не была похожа на ее родной Трехог, раскинувшийся на деревьях. Этот город был построен на твердой земле. Деревьев, на сколько мог видеть глаз, нигде не было, равно как кустарников или лужаек, — вообще никакой растительности. Здесь все было из камня. Прямые линии и плоские поверхности изредка перемежались арками и куполами, которые также имели правильные геометрические фигуры. Абсолютно все тут было рукотворным.
— Ступай охотиться, Хеби. Ах ты, моя умница! Иди убей какого-нибудь зверя побольше и хорошенько перекуси. Только потом не спи слишком долго! Возвращайся за нами, моя прекрасная алая королева! Мы будем ждать тебя внизу у реки, как обычно.
Тимара краем глаза заметила, что красная драконица стала разбегаться, направляясь вниз по улице в сторону реки. Несколько мгновений девушка слышала, как хлопают огромные крылья, а потом все стихло. Она не обернулась посмотреть, как улетает Хеби, поскольку была полностью поглощена изучением древнего города. Надо же, удивлялась Тимара, все, на что ни посмотри, кем-то сделано, ничего не выросло само по себе. Огромные здания. Высокие стены, каменные блоки которых идеально пригнаны друг к другу: все линии идеально прямые, без единого зазора, без крохотной щелочки. А насколько совершенна мостовая, выстилающая улицу! Все это создано руками, все безупречной формы. Но кто же мог обтесать такие большие камни, не говоря уже о том, чтобы поднять их и поставить на место?
Тимара медленно вертела головой, пытаясь запечатлеть все это в памяти. Скульптуры в фонтанах. Резные колонны, украшающие фасады зданий. Одно сплошное совершенство. Даже статуи — идеальные образы идеальных существ, запечатленные в камне.
«Мне здесь не место», — с тоской подумала Тимара. Куда ей до этой прекрасной резьбы, безупречной гармонии, царившей повсюду. Она почувствовала себя ущербной, уродливой, никчемной. Впрочем, такой она была всегда.
— Не глупи. Ты здесь определенно на своем месте! — нетерпеливо возразил ей Рапскаль.
Она что, произнесла это вслух?
— Это же город Старших, построенный Старшими исключительно для Старших. Так же как Трехог и Кассарик… ну, такими были настоящие поселения Старших, засыпанные землей. Я понял это, оказавшись здесь. И хочу показать все это тебе, чтобы ты потом объяснила Элис. Ну, и остальным тоже дала понять, что все мы — и драконы, и хранители — обязаны пересечь реку и перебраться на эту сторону. На том берегу все было построено для людей. А наше место здесь, и нам просто необходимо переселиться сюда и сделать город обитаемым. Потому что, как только мы заставим Кельсингру работать, драконам тоже станет лучше.
Тимара изумленно уставилась на своего спутника, а потом снова перевела взгляд на город. Мертвый и безжизненный. Здесь ничего не растет, не водится никакая дичь, а стало быть, им нечего будет есть.
— Я не понимаю, Рапскаль. С какой стати мы должны стремиться сюда? Тут же поблизости ни дров нельзя раздобыть, ни мяса. А драконы? Что здесь есть для драконов?
— Все! — горячо воскликнул он. — Здесь есть все, чтобы узнать, каково это — быть Старшим. А ведь у Старших очень много общего с драконами. И если мы сумеем стать настоящими Старшими, то наверняка сможем помочь драконам. Раньше было что-то такое… — Он нахмурил брови, словно пытаясь вспомнить. — Да, определенно было. Просто я пока еще не нашел ничего, что поможет драконам, которые не умеют летать. Согласись, обнаружить необходимое было бы гораздо легче, если бы я искал не в одиночку. Ну и, разумеется, если бы Элис не настаивала на том, что город нужно оставить в покое. Мы пока еще только начали превращаться в Старших, так что у нас нет воспоминаний, как привести магию в действие. Но эти воспоминания хранятся здесь, в Кельсингре, ожидая нас. Нам просто нужно добраться сюда и получить их. Тогда мы сможем снова оживить город, и все сразу наладится. Как только мы овладеем магией Старших, я имею в виду.
Холодный ветер пронесся по безмолвному городу, а девушка все молчала, изумленно глядя на Рапскаля.
— Тимара! — наконец раздраженно воскликнул он. — Хватит стоять столбом и таращиться на меня. Ты сама говорила, что у нас не так много времени и что тебе надо вернуться до темноты и накормить Синтару. Так что пошли уже.
Девушка коротко кивнула. Она пыталась осмыслить его слова, примерить их на себя. Превращение в Старших. Да, она осознавала, что означают происходившие с ними изменения. Драконы говорили им об этом, и не было причин думать, что они лгут. Ну хорошо, положим, Синтара могла и соврать ей, но Тимара сомневалась, что и другие драконы тоже скрывали правду от своих хранителей. И она знала, что некоторые хранители стали похожи на изображения Старших, встретившиеся в Трехоге. Не то чтобы Тимара видела много таких изображений. Все сохранившиеся гобелены и свитки стоили очень дорого и были проданы в Удачный задолго до ее рождения. Но она слышала, что говорили люди: Старшие были выше и стройнее обычных людей, а их глаза отличались необыкновенными цветами, да и кожа также имела разнообразные оттенки. Так что, судя по всему, Тимара и впрямь становилась Старшей.
Но вот настоящей ли Старшей? Владеющей магией? Той самой магией, с помощью которой создавались эти невероятные сокровища, строились эти потрясающие города? Неужели хранителям будет дано и это знание? И ей тоже?
— Пойдем! — скомандовал Рапскаль и взял ее за руку.
Он вел Тимару, а она пыталась вслушиваться в его не слишком связные рассказы о городе. Было непросто сосредоточиться на том, что он говорит. Казалось, Рапскаль уже привык к окружающему их великолепию, а может, эти красота и неординарность никогда и не ошеломляли его так, как ее. Он просто принимал все как есть: драконов, превращение в Старших, древний город, предлагающий ему свою магию.
— Я думаю, вот этот дом построили, чтобы там мыться. Нет, ты можешь себе представить? Целое здание — и только для того, чтобы принять ванну! А это видишь? Здесь что-то выращивали. Ты заходишь, а там огромнейшая комната, вся сплошь заставленная горшками с землей. А еще там есть разные картинки, сложенные из маленьких камешков… «Мозаики» — вот как называет их Элис. Изображения реки, и цветов, и драконов в воде, и людей тоже, и бабочек. А в соседнем помещении громадные такие купальни, в них, наверное, раньше была вода. Сейчас они пустые. Но из рисунков на камнях я узнал, что один бассейн предназначался для очень горячей воды, другой — только для теплой, а третий — для холодной, как в реке.
Но вот в чем штука: тут находились купальни для людей, а дальше, на другой стороне этого здания, был вход для драконов, там есть бассейны с покатым дном, куда драконы могли забираться, чтобы посидеть в горячей воде. И крыша там тоже покатая и стеклянная. Столько стекла — можешь себе представить? Хочешь, зайдем и посмотрим вместе? Всего на минутку.
— Я тебе верю, — тихо сказала Тимара.
И это было правдой. Ей было легче поверить в то, что у здания такого размера покатая крыша, сделанная из стекла, чем в то, что магия Старших могла быть дарована ей. Или еще кому-то из хранителей. Она представила себе колдунью Джерд и невольно содрогнулась. Тимара внезапно остановилась, и ее провожатый, с досадой вздохнув, остановился рядом.
— Расскажи мне о магии, Рапскаль, — попросила она. — Мы правда научимся ей? Она записана в виде заклинаний, которые можно запомнить, как в старинных сказках Джамелии? В книгах или на свитках? Нам придется собирать магические предметы, есть печень жабы или… Рапскаль, речь ведь не идет о плоти драконов? Вроде того что надо съесть кусочек драконьего языка, чтобы обрести дар говорить с животными, и все в таком духе?
— Нет! Что ты, Тимара, это все выдумки. Просто сказки для детей. — Он искренне удивился, что подобное вообще могло прийти ей в голову.
— Я знаю, — упрямо заявила девушка. — Но ты ведь сам сказал, что у нас появится магия Старших.
— Да. Но я говорю о настоящей магии, — ответил он, как будто это все объясняло.
Рапскаль попытался снова взять ее за руку и, когда Тимара позволила ему это сделать, резко потянул ее, стараясь заставить идти дальше.
— Но если настоящая магия — это не заклинания и зелья, то что же тогда она такое? — настаивала Тимара.
Он беспомощно покачал головой:
— Это просто магия, которой мы сможем управлять, потому что превратимся в Старших. Однажды мы вспомним, как это работает. Я и сам пока еще ничего толком не знаю. Я всего лишь прошу, чтобы ты попробовала, но ты упираешься. Тимара, если бы я мог объяснить тебе все так, чтобы ты сразу поняла, думаешь, я бы этого не сделал? Ты должна пойти со мной и кое-что увидеть. Вот почему я привел тебя сюда.
Она посмотрела ему в глаза. Рапскаль уверенно встретил ее взгляд. В такие моменты он казался все тем же взбалмошным мальчишкой, с которым Тимара познакомилась в день отъезда из Трехога. В ту пору он трещал без умолку и приходил в восторг от самых обычных вещей. А потом Тимара вновь смотрела на него и видела, насколько он вырос и изменился, причем дело было не просто в обычном взрослении и возмужании: Рапскаль явно превращался в Старшего. Его кожа стала такая же алая, как у его драконицы Хеби, а глаза постоянно мерцали особым светом. Она взглянула вниз и ненароком заметила, как хорошо смотрится в его красной руке ее собственная, покрытая голубой чешуей.
— Тогда покажи мне, что хотел, — сказала она тихо, и в этот раз, когда Рапскаль побежал и потянул Тимару за собой, она постаралась не отставать.
Он тяжело дышал на бегу, и потому фразы у него получались рваными:
— Мест памяти много. Есть некоторые — например, статуи, что хранят воспоминания лишь одного Старшего. Коснешься такой статуи — и увидишь, как он жил. Кстати, очень здорово. Есть и другие, которые помнят все обо всем. И такие, которые расскажут тебе о законах Старших… или, допустим, кто где жил и чем занимался. А еще те, что помнят стихи или музыку. Представь, некоторые улицы в городе запомнили вообще все, что на них происходило. Я думаю, можно просто стоять там, день за днем, и видеть, кто там ходил, слышать разговоры Старших и чувствовать запахи того, что они ели. Но по мне, так проку от этого не много.
Он свернул с главного проспекта, подальше от высоких зданий, на улочку поскромнее. Тимара поняла, что здесь находились жилые дома. Она попыталась представить семью, для которой одной двери в доме было мало. Интересно, кому могли понадобиться два или даже три этажа? Она с изумлением разглядывала балконы и плоские крыши с перилами по краям. Тимара выросла среди крошечных домиков, построенных на ветвях деревьев. Жилище ее отца в Трехоге было таким тесным, что, вытянув руки в стороны и вверх, можно было запросто дотронуться до стен и потолка. Зачем людям столько свободного места?
Рапскаль повернул за угол и начал подниматься в гору, и девушка быстро шагала рядом с ним. Мощеная улица была необычайно широкой, Тимара в жизни не видела ничего подобного. Дома тут шли уступами и смотрели друг поверх друга на реку. В гигантских кадках сохранились скелеты давно засохших деревьев. На пустошах, окружавших жилые здания, когда-то были разбиты небольшие садики. Пересохшие фонтаны были окружены чашами.
Она знала, каким все тут было прежде. До чего же странное чувство: как будто кто-то нашептывает это ей на ухо. Блестящий камень, черный со сверкающими прожилками, а иногда и ослепительно-белый, с вкраплениями серебра, говорил с ней. Слова с трудом всплывали из глубины воспоминаний. Она покачала головой и сосредоточилась на том, что говорил Рапскаль.
— …Но потом я нашел этих двоих, послушал его некоторое время и подумал: «Да, вот что я хочу знать и кем хочу быть». И она тоже была прямо там, рядом с ним, а когда он рассказал мне о ней все, я страшно удивился: «Ну надо же, как похоже на Тимару, а ведь она могла быть ею». И как только мы оба примем все это, то сразу будем знать больше, чтобы заставить город работать и, может быть, заодно помочь драконам.
Тимара бежала рядом с ним вприпрыжку, чтобы не отстать.
— Я все еще не понимаю, Рапскаль.
— Наверное, я плохо объясняю. Ладно, мы уже пришли, так что сейчас сама разберешься. Видишь, вон там?
Она посмотрела, куда он указывал, и не увидела ничего необычного. Улица заканчивалась тупиком на вершине холма. Вход в дом был окружен парными арками, опирающимися на каменные колонны, которые блестели черным и серебряным в свете зимнего солнца. Арки слева были украшены смеющимися солнышками, а те, что справа, — изображениями улыбающейся полной луны, явно наделенной женскими чертами.
— Что это?
— Давай я просто покажу, как все работает. Так будет куда проще, чем рассказывать. — Рапскаль потянул ее вперед.
Когда они добрались до первой арки, он остановился.
Тимара огляделась. Под каждой аркой имелся вазон, полный земли.
— Это же лозы, — сказала Тимара и внезапно вспомнила, как они выглядели: глянцевые темные листья и множество маленьких белых цветков. Каждый год они расцветали в разгар лета и начинали благоухать: их сладкий аромат наполнял все комнаты в доме. А потом появлялись плоды, крошечные грозди ярко-оранжевых ягод, не имевших названия на ее родном языке… «Джиллари» — вот как именовали их Старшие. Каждую осень из них делали вино — оранжевый нектар, крепкий и сладкий.
Тимара слегка покачнулась на ногах, внезапно вернувшись к собственной жизни. Она попятилась, но Рапскаль крепче сжал ее руку.
— Надо не так, — сказал он. — Ну, то есть и так тоже можно, но тогда не увидишь картину в целом. Как будто подходишь на ярмарке к сказителю, когда он уже добрался до середины рассказа, и узнаёшь только часть истории. Старшие сохранили все для нас по порядку, как следует, в этих колоннах. Мы должны начать с самых первых. Те, что с луной, — для тебя.
— Откуда ты знаешь? — Тимара все еще чувствовала себя растерянной. Еще бы, ведь на какое-то время — трудно сказать, как долго это продолжалось, — она вдруг попала в другое время. И даже больше того, стала другим человеком.
И вдруг Тимара все поняла. Она вырвала у него руку и сделала пару шагов назад:
— Тонуть в воспоминаниях — вот что это значит! Рапскаль, но это же очень опасно. Отец предупреждал меня о камнях памяти! Они поглощают тебя, наполняя твой разум чужими историями, и ты забываешь, как вернуться обратно и быть самим собой. Проходит какое-то время — и все, ты потерян: не в той жизни и не в этой. Да как ты только мог решиться на подобную авантюру? Ты же вырос в Дождевых чащобах! И прекрасно знаешь, чем заканчиваются такие эксперименты. Вот уж не ожидала от тебя подобной глупости!
Тимара была в ужасе. Мало того что этот безумец рисковал собственной жизнью, так он еще и ее пытался во все это втянуть.
— Нет, — возразил Рапскаль. — Все совсем не так.
Она возмущенно отвернулась от него.
— Тимара, пожалуйста, просто выслушай меня. Все, что ты знаешь о камнях памяти и об утонувших в воспоминаниях, — неправда. Потому что люди, от которых ты про это слышала, они… ну, в общем, это предназначалось не для них. А было сделано лишь для нас, Старших. Только посмотри, сколько всего в Кельсингре построено из этого камня. Ты же слышала голоса, я знаю, что слышала. Стали бы Старшие использовать камень повсюду, будь он настолько опасен? Нет. На самом деле этот материал не может причинить Старшим никакого вреда. Нам нужен этот камень. Мы должны использовать его, чтобы стать теми, кем следует. Поверь мне, это очень важно.
— Лично мне никакие воспоминания не нужны. У меня есть своя собственная жизнь, и я не собираюсь терять ее ради того, что хранится в камне.
— В том-то и дело! — Казалось, ее заявление обрадовало Рапскаля. — Ты ничего не потеряешь, а, наоборот, найдешь. Это как у драконов, Тимара. У них есть наследственные воспоминания, которые восходят к их матерям и прапрабабкам. Но это не значит, что они не живут своей жизнью. Они просто знают все, что нужно, чтобы быть драконами. Старшим нужно было то же самое, но они не рождались, подобно драконам, с памятью предков. Чтобы стать спутниками драконов, Старшим требовалось помнить гораздо больше, чем одна человеческая жизнь. Вот они и сохраняли свои воспоминания в камне, чтобы другие Старшие могли воспользоваться их опытом.
Он покачал головой: глаза широко открыты, а мысли унеслись куда-то далеко.
— Этот удивительный камень может сохранить столько всяких сведений, сделать так много… Я пока еще не все понимаю. Но я постоянно учусь, каждый раз, как прихожу сюда. И одно знаю точно: я Старший, а потому, наверное, проживу очень долго, и мне хватит времени, чтобы во всем разобраться. Камень рассказывает историю очень быстро, словно менестрель, у которого целая жизнь героя укладывается в пару часов пения. — Он опять посмотрел на девушку, и его обычно бледное лицо раскраснелось от волнения. — Вот в чем дело, Тимара. При помощи камня воспоминаний я совершал то, чего никогда не делал в этой жизни. Я бывал в далеких странах, куда плавали корабли Старших. Я охотился на крупных оленей и сам убил одного. Я переносился по ту сторону гор и торговал с людьми, которые там обитали. Я участвовал в войнах и командовал солдатами. Я живу в воспоминаниях Старших, а они живут во мне.
Тимара слушала как завороженная, но последняя фраза отрезвила ее.
— Значит, они живут в тебе, — произнесла она медленно.
— Ну да, но это всего лишь чуть-чуть, — беспечно отмахнулся Рапскаль. — Иногда, когда я занят чем-то другим, одно из воспоминаний внезапно всплывает в голове. Это не мешает — просто дополнительные знания. Или мне вдруг хочется спеть песню, которую знал древний Старший, или приготовить мясо каким-то особенным способом. Вот что, Тимара, — поспешно заявил он, явно не желая, чтобы девушка пыталась задавать еще вопросы, — у нас не так много времени. Просто попробуй вместе со мной, здесь и сейчас. Обещаю, что, если тебе не понравится, я никогда не попрошу тебя сделать это снова. Ты не утонешь в воспоминаниях, если попробуешь лишь однажды. Все это знают! А поскольку ты теперь Старшая, я вообще не думаю, что ты можешь утонуть, даже если сделаешь это тысячу раз. Потому что камни памяти изначально предназначены для нас. И недаром их столько в городе. — Рапскаль пристально посмотрел ей в глаза. — Пожалуйста.
Она была не в силах противиться его взгляду, такому открытому и такому любящему. У нее перехватило дыхание.
— Что нужно делать? — Тимара едва могла поверить, что задает этот вопрос.
— То же, что и раньше, но только осознанно и по порядку. Дай руку. — И он взял ее кисть с черными когтями своими тонкими алыми пальцами. Его чешуя шелестела, соприкасаясь с кожей девушки. — Я иду с тобой. Я буду прямо здесь, рядом. Держи меня за руку, а другую положи вон на ту колонну, с луной, потому что она принадлежала ей. А я положу ладонь вот сюда, где солнце. Начнем с самого начала.
Его рука, покрытая чешуей, была теплой и сухой. Тимара осторожно дотронулась до каменной колонны: та оказалась прохладной и гладкой на ощупь.

Синтара порядком проголодалась. И виновата в этом была Тимара. Глупая девчонка с утра принесла ей только две рыбины. Она обещала, что вернется до наступления темноты и добудет мяса. Уверяла ее, что так и будет.
Драконица злобно ударила хвостом. Ох уж эти человеческие обещания, грош им цена! Она уныло пошевелилась, чувствуя, что пустота в желудке поднимается к самому горлу. Она была голодна — не снова, а все еще. Синтара попыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя сытой. Много дней назад, когда Хеби загнала стадо каких-то рогатых зверей, вынудив их спрыгнуть с холмов навстречу смерти. В тот день все драконы спустились на берег реки и устроили самый настоящий пир. Свежее мясо, потоки горячей крови… воспоминание об этом теперь было пыткой. Вот что ей нужно на самом деле. А не две холодные рыбешки, которыми даже пасть не наполнишь, что уж там говорить о желудке.
Синтара подняла голову, а затем оперлась на задние лапы, нюхая воздух. Ее язык высунулся наружу, пробуя запахи на вкус. Но, кроме других драконов и их хранителей, больше никого поблизости не было. Берег реки, просторный луг и обрамлявший его лиственный лес не были похожи на побережье в Кассарике, где они вылупились, но местность быстро становилась такой же заболоченной и вонючей. Драконы, не приспособленные к тому, чтобы жить стадом, словно домашний скот, были вынуждены пробираться через собственный помет и перемещаться по протоптанным тропинкам. И хотя тут не имелось забора или непроходимых джунглей, они все равно, считай, были заперты здесь.
Лишь Хеби была по-настоящему свободна. Она летала, охотилась и вволю ела. Алая драконица возвращалась сюда только из любви к своему полоумному хранителю. Синтара опустилась на все четыре лапы. А Тимара этим утром отправилась куда-то вместе с Хеби и Рапскалем. Уж не этого ли ожидала от нее ее собственная хранительница? Чтобы Синтара научилась летать и стала бы возить Тимару и ее друзей? Ха, еще чего не хватало! Да она, скорее, съест их.
Ее желудок снова сжался. Где же эта негодная девчонка?
Неохотно — ибо не пристало дракону искать человека, не говоря уже о том, чтобы признать, что он нуждается в его помощи, — Синтара попробовала соприкоснуться с Тимарой разумом.
И… не смогла ее найти. Хранительницы нигде не было.
Вот так номер! Синтару удивило даже не само по себе исчезновение девушки, а то, насколько сильно это ее взволновало. Тимары больше нет. В данном случае «больше нет», скорее всего, означает «умерла»: вряд ли ее хранительница смогла физически оказаться достаточно далеко, чтобы это затруднило контакт, или так быстро научиться контролировать свои мысли, чтобы помешать драконице прикоснуться к ним. Значит, Тимара мертва. Ее источник получения мяса и рыбы исчез. Мысль Синтары пошла дальше. Стало быть, ей нужен другой хранитель. Но все уже заняты, за исключением Элис, а из нее охотница никакая. На нее весело ругаться, она великолепно умеет воздавать хвалы, но совершенно бесполезна, когда Синтаре нужно утолить голод.
А если попробовать отнять у кого-нибудь хранителя? Тут без драки не обойтись. К сожалению, почти все ее собратья до сих пор болезненно зависят от людей. И как ни грустно теперь это признавать, Тимара была лучшей из хранителей. Она не только умела охотиться, но была разумной девушкой, и у нее имелся какой-никакой характер, что добавляло остроты их частым стычкам. Полноценной заменой Тимаре могут стать разве что Карсон или Татс. Но охотник принадлежит Плевку, а Синтаре не хотелось сражаться с этим несносным маленьким серебряным драконом. Плевок научился использовать яд и стал невероятно злобен и хитер. Кроме того, запугать Карсона вряд ли получится. Плевок дни напролет жаловался, что его хранитель морит его голодом, заставляя учиться летать. У нее не было желания связываться с человеком, обладавшим такой железной волей.
Татс был хранителем Фенте, и какое-то время Синтара смаковала мысль о том, чтобы разорвать на части противную маленькую зеленую королеву. Но если она нападет на любую из дракониц, драконы сразу вмешаются, особенно Меркор. Поскольку самцы оказались в большинстве, они страшно боятся потерять самку и в будущем остаться без пары. Ха, можно подумать, что они вообще кому-то нужны.
Синтара фыркнула от злости и почувствовала, как в горле набухли ядовитые железы. Нет, ну это уже просто ни в какие ворота! Как, интересно, ее глупая хранительница умудрилась убить себя так, что Синтара этого даже не заметила? Раньше всякий раз, когда Тимара оказывалась в опасности, голова Синтары наполнялась ее пронзительными воплями и визгом. Так что же с ней случилось?
Ответ пришел внезапно: Хеби. Это была вина красной драконицы. Наверное, она уронила ее в реку, и Тимара пошла камнем на дно. Или Хеби в своем скудоумии забыла, что девчонка — хранительница Синтары, и съела ее. Одна мысль о том, что полоумная красная драконица посмела сожрать ее хранительницу, наполнила Синтару яростью. Она поднялась на задние лапы, а затем с силой опустилась обратно, резко вытягивая голову на длинной гибкой шее, заставляя ядовитые железы работать в полную силу. Где эта проклятая идиотка? Синтара расширила свое сознание и коснулась алой драконицы, после чего разозлилась еще больше. Хеби спала! Набив брюхо жирной пищей, растянулась на земле и дрыхнет себе рядом с уже третьей за день добычей. Она даже не потрудилась доесть ее до конца: Синтара могла ощущать, как Хеби во сне вдыхает приятный аромат окровавленной плоти.
Это было слишком — Синтара почувствовала себя оскорбленной вдвойне. Ничего, маленькая алая драконица заплатит за все, и пусть Меркор и прочие возмущаются сколько угодно.
Стуча хвостом, Синтара решительно вышла сквозь редкие деревья на открытый склон холма, спускавшийся к реке. Она найдет Хеби и убьет ее. Драконица чувствовала, что ее глаза стали алыми от прилившей крови и в них закружился водоворот цветов, чувствовала, что ее синие крылья приобрели насыщенный оттенок, когда она расправила их и встряхнула ими. Они уже достаточно окрепли и были гораздо сильнее, чем когда Синтара еще только вылупилась или чем в тот день, когда она осмелилась на отчаянную попытку взмыть в воздух, которая так бесславно окончилась в реке. Она могла летать. Единственное, что ее останавливало, была глупая осторожность, нежелание потерпеть неудачу на глазах у других или пойти на риск, предприняв длительный перелет через реку. Но все ее страхи и опасения исчезли, сгорели в пламени ярости. Хеби убила ее хранительницу, и Синтара не потерпит подобного оскорбления. Красная королева должна ей за все заплатить!
Она посмотрела на склон холма и бурную холодную реку внизу. Да будет так! Драконица расправила крылья и подпрыгнула в воздух. Взмах, взмах, взмах, касание земли; взмах, взмах, взмах, снова земля, но уже легче; очередной взмах, и еще один, и еще…
И вдруг — порыв ветра с реки. Синтара поймала его крыльями и поднялась вверх. Она посильнее ударила крыльями, прижала передние лапы к груди, а задние сами вытянулись в одну линию с хвостом; она стала полностью обтекаемой, сопротивление воздуха исчезло. Крылья несли ее вперед, в то время как голова разрезала воздух. Летать. Ее тело вспомнило, что это такое, и Синтара отдалась полету, не позволяя разуму вмешиваться. Лететь было все равно что дышать: это делаешь, совершенно не задумываясь.
Она поймала новый восходящий поток, взмыла еще выше и услышала рев драконов далеко внизу. Она сильнее забила крыльями. Пусть остальные смотрят на нее, пускай все видят, что она, синяя королева Синтара, смогла взлететь раньше прочих! Она развернула крылья, чтобы сделать над лугом круг, набрала побольше воздуха и громко протрубила о своем триумфе. Полет! Дракон летит! Пусть все смотрят и трепещут в страхе!
Она взглянула вниз, но не увидела там ничего, кроме быстрой полноводной реки, и почувствовала укол страха. Воспоминания о том, как она упала в воду и была унесена ледяным потоком, мгновенно возобладали в душе. На одно ужасное мгновение драконица забыла, как бездумно летать, забыла вообще обо всем, за исключением опасности, исходившей от воды. Задние лапы машинально дернулись, и хвост взметнулся вверх. Падение! Она падает, а не летит! Синтара в панике забила крыльями и снова поднялась. Беззаботная легкость полета исчезла. Неожиданно навалившаяся усталость сделала крылья тяжелыми, и теперь Синтара отчетливо чувствовала, что одно из них меньше и слабее другого. Полет превратился в работу, тяжелый труд, и она вспомнила, что почти ничего не ела сегодня, да и вчера тоже.
Мысли о том, чтобы отомстить Хеби, и страх перед рекой — все это было отброшено сокрушительным голодом. Синтара должна была немедленно поесть, ей нужно свежее, истекающее кровью мясо прямо сейчас, несмотря ни на что. Непреодолимый голод поработил ее. «Начни охотиться и поешь — или умри», — говорило ее тело. Ему не было дела до ее тщеславия или страха. Охотиться и насыщаться. Она направила все силы на работу крыльев, и, описав широкую дугу, пролетела над жалким поселением хранителей, и направилась дальше, к холмам и долинам. Все ее чувства и помыслы были подчинены лишь необходимости выжить.
И тут Синтара заметила их — небольшую группу рогатых созданий, бредущих по каменистой тропинке. Зверей было отлично видно, но скоро они скроются под деревьями.
Животные начали беспокоиться почти в то же мгновение, как она увидела их. Двое отделились от группы и понеслись под деревьями прочь, но остальные четверо вытянули шеи и глупо пялились, пока она снижалась.
Синтара уже почти настигла их, но тут более слабое крыло подвело ее, заставив завалиться на бок. Однако длинные когти драконицы все же полоснули одного зверя от плеча до покрытого шерстью бедра, и Синтара приземлилась на другого. Жертва издала короткий отчаянный вопль, когда они оба покатились кубарем — не слишком удачное приземление для дракона. Затем Синтара прижала добычу к груди и, наклонив голову, сдавила зверя мощными челюстями и передними лапами. Он был мертв прежде, чем прекратилось их скольжение по крутому каменистому склону. Невзирая на кости, рога и копыта, драконица без труда разорвала его на куски, которые могла проглотить целиком.
Правда, есть таким образом было довольно больно. Она судорожно заглатывала добычу, не останавливаясь для того, чтобы получить от трапезы удовольствие. А потом, когда все закончилось, драконица сгорбилась, опустив голову вниз, и только дышала, чувствуя, как тяжелая пища проходит через ее пищевод. Не было никакого чувства насыщения, одни лишь неприятные ощущения.
Тут сверху послышалось блеяние, и Синтара подняла голову. Еще один зверь! Тот, которого она зацепила мимоходом! Несчастное животное лежало, судорожно дергая в агонии всеми четырьмя ногами. Синтара неслась вверх по крутому склону, чувствуя, как камни, потревоженные ее лапами, взметаются в воздух и катятся вниз позади нее. Ей было все равно. Она добежала и буквально упала на свою добычу. А затем прижала к себе, чувствуя драгоценное тепло свежей крови, и почти нежно сомкнула челюсти на шее, останавливая дыхание. Спустя несколько мгновений умирающий зверь в последний раз содрогнулся и затих. И только после этого Синтара выпустила добычу из пасти.
На этот раз драконица уже действовала неторопливо: вспоров зверю живот, сначала съела нежные дымящиеся внутренности, с удовольствием отрывая своими острыми зубами крупные куски мяса. А проглотив последний кусок, Синтара медленно опустилась на залитое кровью место пиршества, глубоко вздохнула и впала в одурманивающую дрему.

Она любила его, как никогда прежде не любила никого из мужчин. Их отношения развивались одновременно медленно и головокружительно: этакий восхитительно-изящный танец застенчивости и неуверенности, сменившийся довольно решительными действиями, в общем-то неизбежными, когда речь шла о двух настолько незаурядных натурах.
Все их друзья предупреждали обоих, чтобы они не принимали эти отношения слишком всерьез. Амаринда знала, что окружающие считают ее ревнивицей и собственницей. Ну да, это вполне соответствовало истине. И она была полна решимости сделать Теллатора своим, только своим, навсегда. Прежде такого чувства у нее не вызывал ни один из тех мужчин, которых она пускала в свою постель.
Подруги Амаринды в один голос предостерегали, что она не сможет его удержать. По их мнению, Теллатор был слишком красив для нее, слишком умен и обаятелен. «Довольствуйся Рамозом, — убеждали они ее. — Вернись к нему, он примет тебя, рядом с ним тебе всегда будет спокойно и надежно. А Теллатор — воин, он постоянно смотрит в лицо опасности, в любой момент может покинуть тебя по долгу службы. Этот человек всегда будет ставить свои обязанности на первое место, как бы ни любил женщину. То ли дело Рамоз: он художник, как и ты. Он поймет твои капризы и будет рядом до самой старости. Да, Теллатор красивый, мужественный и сильный, но сможешь ли ты быть уверенной, что он придет домой ночевать?»
Но Амаринда слишком долго прожила в комфорте и безопасности и сейчас хотела совсем другого. И она не могла спустить Рамозу с рук его неверность. Если ее одной ему недостаточно, значит он вовсе лишится ее — пусть ищет подходящую женщину где-нибудь в другом месте. Как она, Амаринда, искала и нашла Теллатора.
Она ждала его в саду во дворе маленького игорного дома — заведения столь незаметного и престижного, что у его дверей даже не вывешивали синий фонарь для привлечения посетителей. Она оставила Теллатора играть в кости с упитанным маленьким торговцем, недавно приехавшим в Кельсингру, и вышла через открытые двери в летний вечер. Музыка текущей воды в ближайшем фонтане соперничала со скачущими языками пламени драконьего источника в центре сада. Цветущий жасмин, свисая из подвесных горшков, наполнял воздух упоительным ароматом. Амаринда нашла скамью в самом укромном уголке сада и присела там. Прислужница, милая босоногая девчушка в одежде мерцающих цветов игрового заведения, проследовала за ней и спросила, не желает ли госпожа перекусить. Спустя немного времени девочка вернулась с абрикосовыми булочками и легким весенним вином. Амаринда отпустила прислужницу, сказав, что более возвращаться не нужно.
Сейчас она потихоньку потягивала вино. И ждала.
Амаринда знала, чем рискует, заставляя Теллатора сделать выбор. Он на секунду поднял глаза, когда она выходила. Он мог остаться там, где был, среди света и блеска игорного дома, вместе со своими друзьями. Там были музыка, и сладкий дым, и редкое коричное вино с Южных островов. А в числе игроков за столом — стройная Старшая-менестрель с золотой и кобальтовой чешуей вокруг глаз, недавно прибывшая в Кельсингру из города на севере. Ходили слухи, что ее любовные умения столь же экзотичны и разнообразны, как и ноты, которые она извлекала из своей арфы. Теллатор смотрел на красавицу и улыбался. Амаринда тоже улыбалась, когда покинула заведение и оставила там Теллатора, чтобы он сделал выбор. Она прекрасно понимала, что на самом деле поставила ультиматум самой себе. Если Амаринда не завоюет его этой ночью, если Теллатор не бросит все другие удовольствия ради того, чтобы прийти к ней, то она не даст ему второго шанса.
Потому что риск для ее собственного сердца слишком велик. Ее любовь к нему становится чересчур глубокой. Если Теллатор не ответит взаимностью в полной мере, Амаринде останется лишь отступиться и уйти прочь. Она однажды уже любила так раньше и поклялась впредь не повторять своих ошибок.
Время шло. Ночь стала холоднее, и ее сердце — тоже. Темные камни, встроенные в стены сада, проснулись, и их мягкий жар отдавал ночи свет, который они украли у дня. В саду находились клетки со сверчками. Они пели какое-то время, но когда темнота стала гуще, смолкли. На сердце у Амаринды становилось все более пусто. Наконец она поднялась, чтобы уйти. Наклонившись над маленьким столиком, затушила пламя свечи с ароматом розы, словно бы отщипнула засохший бутон с цветущего куста.
Женщина выпрямилась и вздохнула, а когда затем повернулась, то попала прямо в объятия Теллатора. В темноте сада он осмелился прижать ее к себе.
— Вот ты где! — Он говорил тихо, уткнувшись ей в волосы. — А мне сказали, что ты уехала. Я проделал весь путь до твоего дома и выставил себя полным дураком перед твоими слугами, потом вернулся сюда. Я даже искал тебя в мастерской, но дверь оказалась запертой, а окна темными. Возвращение стало для меня последней надеждой. Между прочим, меня не хотели пускать обратно, заведение уже закрывается на ночь.
Застигнутая врасплох, Амаринда подняла обе руки. Сейчас они покоились на крахмальных кружевах его рубашки. Твердые мускулы его груди под ее ладонями были теплыми. Она должна просто оттолкнуть Теллатора. Или не должна? Были его слова правдой или он просто придумал благовидное оправдание, поскольку пришел к ней, сперва насладившись игрой и флиртом? Амаринда застыла в нерешительности в его объятиях. Она вдыхала запах Теллатора, будто он тоже был цветущим растением. Коричное вино сделало его дыхание пряным, а от кожи исходил аромат сандалового дерева.
«И это все», — вдруг поняла Амаринда. От ее соперницы буквально разило духами из пачулей, как будто она купалась в них, пила их да еще вдобавок пропитывала ими одежду. Но от Теллатора ничем таким не пахло. Не находя слов, Амаринда позволила своим рукам обвиться вокруг него. Семена сомнения были посеяны в ее сердце и вскормлены длительным ожиданием. А ведь она сама решила проверить его. Можно ли считать, что Теллатор прошел испытание?
— Амаринда, — произнес он внезапно охрипшим голосом.
И решительно притянул молодую женщину к себе, прижавшись к ней всем телом так, что она почувствовала, насколько сильно он желает ее. Она подняла было голову, чтобы призвать Теллатора к сдержанности, но он резко наклонился и впился в ее губы жадным поцелуем. Амаринда попыталась отстраниться, однако он ей не позволил. Продолжая целовать Амаринду, он слегка подталкивал возлюбленную назад, а затем немало удивил, посадив ее на стол.
— Здесь, — потребовал он. — Сейчас. — Теллатор приподнял юбки Амаринды и положил свои теплые руки на ее колени, чтобы раздвинуть ей ноги.
— Так нельзя! Нет, Теллатор, не здесь! — Амаринда была напугана не только его напором, но и тем, как жадно откликнулось ее собственное тело.
— Очень даже можно. И я должен это сделать. Я не могу больше ждать ни минуты. Ни даже единого вздоха.

Что это? Тревога. Опасность.
Тимара с трудом открыла глаза. Она не сидела на столе в саду теплой летней ночью, а стояла на твердых каменных ступенях; вокруг угасал холодный зимний день. Но она не успела замерзнуть. Она задыхалась от страсти, которую разделяла с той древней женщиной, и жар и желание Амаринды все еще согревали ее. Тимара кашлянула и вдруг осознала, что держит его за руку. Теллатор смотрел на нее из глаз Рапскаля.
— Здесь, — сказал он тихо. — И прямо сейчас. Более подходящего времени, чем это, не будет.
Он взял Тимару за подбородок своей длинной, покрытой чешуей рукой и приблизил к ней лицо. Рапскаль целовал ее со знанием дела, нежно лаская губы. Она была буквально парализована изумлением и желанием. Где заканчивалось одно и начиналось другое? Все слилось воедино. Человек, который внезапно встал перед ней на колени на ступенях, расстегивая ее поношенную рубашку, чтобы осыпать грудь жадными поцелуями, был не неуклюжим юнцом, но опытным любовником. Ее собственным любовником, искушенным и знающим, что больше всего возбуждает именно ее. И не было ничего нового в том, как он касался ее, или в том, что она сама стремилась делать с ним.
Тимара дернулась от его игривого укуса и положила руку ему на затылок. Ее пальцы запутались в его темных волосах, и она ответила на страстный поцелуй.
— О Теллатор! — выдохнула она его имя, и он, тихонько рассмеявшись, поправил ее:
— Рапскаль. Но ты можешь называть меня Теллатором. А я тебя — Амариндой. — Он слегка отстранился и с улыбкой взглянул ей прямо в глаза. — Теперь ты видишь, Тимара? Ты понимаешь? Все, что нам нужно узнать, чтобы стать Старшими, мы можем изучить прямо здесь. Даже это. И ты больше не будешь бояться, потому что уже делала это прежде. И ты знаешь, как хорошо нам будет.
Она не хотела, чтобы он говорил. Она не хотела, чтобы он останавливался, не желала задумываться о том, что они собирались сделать. Рапскаль прав: в этом нет нужды, поскольку другие приняли за них все решения много лет тому назад. Тимара откинулась назад, позволяя ему продолжать делать то, к чему они оба стремились.
— А я и не боялась, — ответила она ему, задыхаясь. Просто… — Тимара растеряла все слова и мысли при его прикосновении. Почему она раньше была так упряма?
— Я и не думал, что ты боишься, правда. — Голос Рапскаля был исполнен наслаждения, пока юноша продолжал ее раздевать. — Я знал, что Джерд ошибается, утверждая, будто ты боишься. Напрасно она говорила, что якобы все, чего ты хочешь, — это лишь подглядывать за другими.
Джерд? Это имя было для нее как ушат холодной воды. Тимара отпрянула от Рапскаля и отодвинулась подальше от него, натягивая блузу, чтобы прикрыть грудь.
— Джерд? — переспросила она рассерженно. — Этого еще не хватало! Ты обсуждал меня с Джерд? Ты спрашивал у нее, как лучше соблазнить меня? — Ярость захлестнула ее, заглушая желание. Джерд. Тимара представила, как эта девица гнусно хихикает, давая непристойные советы насчет того, каким образом ему убедить Тимару переспать с ним. Джерд!
Девушка вскочила на ноги, возбуждение мигом исчезло. Ее руки взметнулись, возвращая на место одежду. Тимара попыталась подобрать гневные слова, чтобы бросить их в лицо Рапскалю, однако не сумела найти ничего подходящего и лишь обессиленно отвернулась от него; она почувствовала себя скверно, почти больной. Все изменилось слишком стремительно. Только что она была Амариндой, до безумия влюбленной в Теллатора. Затем она перешла в это странное промежуточное состояние, когда чувствовала, будто у нее две жизни одновременно, нисколько при этом не сомневаясь, что должна быть с Рапскалем. Сейчас она не хотела даже смотреть на него.
«А ведь мне придется держаться за него, когда мы полетим обратно на Хеби» — эта мысль, неотступно крутившаяся в голове, только усилила ее ярость. Тимаре хотелось прямо сейчас, немедленно уйти от Рапскаля и больше никогда не говорить с ним снова. Ну надо же — Джерд! Он сплетничал о ней с Джерд! Тоже мне, нашел с кем посоветоваться.
— Тимара! Все совсем не так! — Рапскаль неуклюже поднялся на ноги, натягивая штаны и завязывая рваный пояс. — Я просто оказался рядом в тот момент, когда Джерд говорила с другими. Я вовсе не спрашивал ее совета. Просто как-то ночью несколько хранителей сидели у костра, болтая о том о сем, и кто-то вспомнил о Грефте и сказал, что жалеет о нем, несмотря на все, что тот сделал. А Джерд согласилась и рассказала нам немного о нем, а потом вспомнила, как иногда ты следовала за ними и подсматривала, как они совокуплялись. Ну и посмеялась: дескать, вряд ли ты когда-нибудь отважишься на большее. Сказала, что ты лишь притворяешься, будто бережешь свою девственность, а на самом деле просто боишься сделать это.
Тимара обернулась и в ужасе уставилась на него:
— Она говорила обо мне такие вещи во всеуслышание? А кто именно там был? Кто при этом присутствовал?
— Я не знаю… несколько человек. Мы просто собираемся по вечерам, чтобы посидеть у огня, как обычно. Ну, я был там, но, честное слово, Джерд беседовала не со мной. Она говорила с Харрикином. Кейз и Бокстер тоже были там, кажется. И вроде бы Лектер. А я… я просто слушал. И все. Клянусь, я не говорил ничего.
— Выходит, никто даже не встал на мою защиту? Все просто сидели там и позволяли Джерд поливать меня грязью?
Рапскаль поднял голову и посмотрел на нее:
— Значит, это неправда? На самом деле ты не подглядывала за ними?
— Нет! Вернее, не совсем так. Один раз я действительно видела их. Но это произошло случайно. Синтара сказала, что Грефт с Джерд отправились на охоту и я должна присоединиться к ним. Ну, я пошла туда, где они были, и увидела, чем эти двое занимаются. Это все. — По правде говоря, это было не совсем так, на самом деле Тимара была тогда захвачена одновременно ужасом и восхищением, а потому не ушла и не стала обнаруживать свое присутствие. Но сейчас она не собиралась признаваться в этом Рапскалю, рассудив, что имеет право кое о чем умолчать, раз уж Джерд прибегла в своем рассказе к таким чудовищным преувеличениям.
— Значит, это не из-за того, что ты боишься? Я хочу сказать, ты ведь все еще девственница, да?
Тимара поняла, что он имел в виду:
— Нет, я не боюсь лечь с мужчиной, Рапскаль, но опасаюсь забеременеть. Только вспомни, что случилось с Джерд. У нее был выкидыш. Но что, если бы она доносила ребенка до срока, а потом понадобились бы все те вещи, которых у нас не было? Или если бы она родила малыша и умерла и нам всем пришлось бы заботиться о нем? Ну уж нет. Я не собираюсь понапрасну рисковать. И уж тем более, как Джерд, заниматься этим со всеми подряд. Рапскаль, да она же только о себе и думает! Помнишь, как она вела себя, когда была беременна? Ожидала, что все будут заботиться о ее драконе, делать за нее работу и давать ей больше еды. Джерд хотела, чтобы все вокруг из кожи вон лезли, чтобы только облегчить ей жизнь.
Тимара поплотнее закуталась в плащ. Она заметила, что замерзла. Как долго они пробыли здесь, в древнем городе, стоя на ветру в холодный зимний день? Все тепло, которое она почерпнула из воспоминаний, уже ушло. Кончики ее ушей и скулы горели от холода.
— Я хочу вернуться обратно, прямо сейчас, — проговорила она угрюмо.
Рапскаль ответил не сразу:
— Прямо сейчас никак не получится. Хеби славно поохотилась, наелась и еще спит.
Она обхватила себя руками, чтобы согреться:
— Тогда я зайду куда-нибудь внутрь. Подальше от ветра. Позови меня, когда мы сможем покинуть это место.
— Тимара, пожалуйста, подожди. Есть еще кое-что важное, что ты должна узнать…
Но она ушла, не обращая никакого внимания на призывы Рапскаля. Девушка не хотела заходить в дом Амаринды. Она наперед знала, что увидит там. О, несомненно, роскошная деревянная мебель, вышитые гобелены и толстые шерстяные ковры не сохранились. Но стены ее комнаты, украшенные фресками, и просторная мраморная ванна все еще были здесь. И Тимара не хотела видеть их. Ни к чему вспоминать, как она занималась любовью с Теллатором в теплой воде этой ванны, как ласкала его мускулистое тело воина.
Эта картина была настолько соблазнительной, что Тимара чуть не вернулась обратно. На самом деле она желала большего, была не прочь пережить все их любовные приключения. Она устала от вечного холода, а теперь, когда воспоминания полностью развеялись, чувствовала также и голод. Это было так просто — вернуться назад в этот дом и снова стать Амариндой.
Быть Тимарой никогда не доставляло ей особой радости. И вряд ли в скором времени хоть что-то изменится к лучшему.
Внезапно она почувствовала ледяной холод во всем теле и буквально задохнулась, словно бы ее душили. Холод обрушился на Тимару резко, как будто в нее вдруг вонзили множество острых ножей. Она судорожно кашляла и задыхалась, не в силах соображать, полностью сбитая с толку.
— Тимара? — В голосе Рапскаля звучала тревога. — Что случилось? Ты в порядке?
— Синтара! — Она выкрикнула имя своего дракона, вскинув голову и осматриваясь вокруг, будто наяву видя то, что чувствовала так отчетливо. — Синтара в беде! Она упала в реку и тонет!

Двадцать пятый день месяца Перемен, седьмой год Вольного союза торговцев 
Киму, смотрителю голубятни в Кассарике, — от Детози, смотрительницы голубятни в Трехоге 

Ким, ты глупец! 
Никто на тебя не жаловался. Сейчас осматривают абсолютно все чердаки и голубятни, так что ты не стал исключением. А красных вшей голуби, как ты сам заметил, скорее всего, подцепили в Дождевых чащобах. Так или иначе, эта смертельная болезнь быстро распространилась повсюду, и теперь все птицы страдают от нее. 
Откровенно говоря, у меня возникло желание отослать твое последнее письмо в гильдию Голубиной почты, ведь оно содержит не только оскорбления, но и прямые угрозы. Благодари Эрека за то, что я не стала этого делать: он сказал, что сейчас гильдии не до того, важнее всего спасти оставшихся птиц. Но имей в виду, что я сохраняю твои письма и, если что-то случится с голубятней или с нашими птицами, незамедлительно представлю их начальству. 
Очень советую тебе обратить внимание на здоровье птиц, включая и того голубя, которого отправляю тебе обратно с письмом. Я сняла с него всех вшей, но отметила в журнале, насколько бедняга истощен. А его искривленный клюв говорит о близкородственном скрещивании. Ты что, не следишь за тем, как птицы спариваются? И не забывай, что горох и зерно, которые гильдия Голубиной почты поставляет для птиц, должны попадать в их желудки, а не в твою ненасытную утробу. 
Детози 

Глава 9. Возвращение в Кассарик

Молва о возвращении Смоляного летела впереди них. Когда баркас добрался до городского причала, Лефтрин увидел, как гонец, откинув с глаз мокрые волосы, стремительно бросился по тропе среди деревьев. Капитан ожидал чего-то в этом роде. Смоляной встретил несколько маленьких рыбацких лодок в верховье реки, на которой стоял Кассарик, и две из них сразу же пустились вниз по течению до города, чтобы распространить новости: баркас «Смоляной» возвращается из своей экспедиции к истокам реки. А самым важным известием станет то, что драконов с ним нет.
Лефтрин не сообщил рыбакам никаких подробностей. На все их вопросы он отвечал, что скоро сам прибудет в Кассарик и отчитается перед Советом торговцев. Его сведения имели определенную ценность, и он не собирался разбазаривать ее, разглашая их раньше времени. Пусть пока гадают, что же случилось с недоразвитыми драконами и их хранителями. Держать влиятельных людей в неведении — отличный способ вывести их из равновесия: так ему значительно проще будет получить желаемое.
Зимний дождь орошал реку миллионами крошечных брызг. Его струи хлестали по палубе и стекали обратно в серые воды реки Дождевых чащоб. По обоим берегам рос высокий густой лес. Ливень вовсю барабанил по листьям, прокладывая воде путь вниз, через все уровни города, мимо домов и особняков, выстроенных в могучих кронах деревьев, и капли ее падали на постоянно мокрую лесную землю. Такая привычная и знакомая с детства картина, не то что в Кельсингре. Да, там были значительно более удобные для жизни твердая почва, плодородные луга и холмы, но Лефтрин подозревал, что его дом всегда будет здесь, среди поросших высокими деревьями болот.
Когда они подошли ближе, он прищурился, хмуро рассматривая сквозь дождь странное судно, пришвартованное к причалу. Оно было длинным и узким, с небольшой осадкой, снабженное парусами и веслами. Ярко-синяя с золотом отделка рубки сверкала даже сквозь дождливый туман. Никак у Смоляного появился конкурент? Что же, возможно, владельцы корабля именно так и думают, но Лефтрин в этом сильно сомневался. Ни одно судно не сможет превзойти его баркас в лавировании по мелководьям реки Дождевых чащоб, не говоря уж о том, что Смоляной непроницаем для ее едкой воды. Лефтрин видел в своей жизни множество, казалось бы, очень крепких и надежных лодок, которые быстро приходили в негодность. И вряд ли этот красивый новый корабль станет исключением. Диводрево — вот единственный по-настоящему прочный и долговечный материал.
Проливной дождь заметно затруднил работу рулевого Сварга, но тот наконец-то нашел место, чтобы пришвартоваться. Лефтрин стоял стиснув фальшборт на корме и щурясь из-за ливня. Он чувствовал свой корабль: Смоляной был рад слаженной работе экипажа. Из-за постоянных ливней река Дождевых чащоб стала необыкновенно полноводной, и живому кораблю было трудно держаться за дно. Его ноги, главный секрет, помогавший беспрепятственно преодолевать места, где другие суда садились на мель, сейчас цеплялись за грязь: соскальзывали, снова находили опору и опять зарывались в илистую почву. Когда Смоляной наконец добрался до пристани, Скелли перепрыгнула через борт, вцепилась в длинный швартовочный трос, прикрепила его к крепкой опоре и тут же побежала вдоль кормы, чтобы поймать второй конец, который бросил ей Хеннесси. В мгновение ока корабль был благополучно пришвартован. Смоляной и его капитан сразу успокоились, глядя, как команда закрепляет канаты.
Капитан Лефтрин надеялся, что из-за ливня члены Совета не придут его встречать, предпочитая оставаться в теплом и сухом месте. Однако, когда Смоляной причалил к берегу, он заметил молоденького гонца, скачущего вверх по скользким ступенькам лестницы не хуже обезьяны. Лефтрин улыбнулся, глядя ему вслед.
— Ну вот, скоро они узнают, что мы прибыли. И тогда мы посмотрим, сможем ли сыграть по своим правилам! Скелли!
Его племянница проворно перепрыгнула с причала обратно на баркас, промчалась по палубе и мигом оказалась рядом:
— Да, капитан?
— Ты останешься на борту. Я знаю, родные хотят тебя видеть, и у нас обоих есть важные новости, которыми надо с ними поделиться. Но я бы хотел, чтобы мы вместе сообщили им, что твои планы на будущее и перспективы изменились. Ты не возражаешь?
Она моргнула, чтобы стряхнуть с ресниц капли дождя, и усмехнулась. Предполагалось, что со временем корабль перейдет от Лефтрина к его племяннице, а потому семья Скелли быстро нашла ей выгодного жениха. Однако теперь девушка хотела расторгнуть помолвку, потому что не на шутку влюбилась в Алума, одного из хранителей драконов. Да и у самого Лефтрина тоже все изменилось. Капитан не знал, родится ли у них с Элис когда-нибудь свой ребенок, который унаследует баркас, но в любом случае статус Скелли менялся коренным образом. Сама она, правда, совершенно не огорчалась, а напротив, надеялась, что семья жениха отговорит его от брака, поскольку ее будущее стало таким неопределенным. Но Лефтрин сильно сомневался, что родителей девушки обрадует подобный поворот событий, а потому не хотел, чтобы она сообщила им эту новость без него.
Скелли явно испытала облегчение, услышав его слова, однако лукаво поинтересовалась:
— Ты спрашиваешь как мой дядя или как капитан корабля?
— Не дерзи мне, матрос!
— Виновата! — Девушка беззаботно улыбнулась. — Я думаю, что и впрямь будет лучше, если мы объявим им это вместе. Мои родители знают, что я останусь на борту до тех пор, пока ты не отчитаешься в Совете. А если кто-то из семьи решит навестить меня здесь, я пока ничего говорить не стану… Объяснишь им все потом сам!
— Хорошо, девочка! А сейчас, — он повысил голос, — все слушайте меня внимательно! Я не хочу, чтобы кто-то поднимался на борт Смоляного в мое отсутствие. Родственники членов экипажа — это ладно. Однако лишнего им тоже пока не рассказывайте и попросите их держать язык за зубами. Они поймут, насколько это важно. Но никаких торговцев, никаких членов Совета и — я говорю это специально для Хеннесси — никаких шлюх. Слышишь? Можешь сам ненадолго покинуть корабль, если совсем уж приспичит, но я категорически запрещаю приводить сюда гостей. — Лефтрин поскреб мокрую щеку. За последнее время его чешуя разрослась и постоянно чесалась. «Вот проклятые драконы, — подумал капитан. — Наверняка это они во всем виноваты». И продолжил свои наставления: — Члены команды могут сходить на берег, но при этом на борту обязательно должен оставаться либо Сварг, либо Хеннесси. Беллин, я возьму твой список необходимых покупок, закажу все в лавке и отправлю на корабль. Как только я выцарапаю наш заработок у Совета, я расплачусь с торговцами и пришлю остаток денег сюда. Большой Эйдер пойдет проведать свою мать, как он всегда делает. А ты, Скелли, пока оставайся на борту и жди, когда у меня будет время, чтобы сходить с тобой к твоим родителям.
— Слушаюсь, капитан!
Остальные члены команды, завершив швартовку, подошли ближе к ним. Они были усталые, исхудавшие, насквозь промокшие, но лица у всех светились радостью. Лефтрину приходилось говорить громко, чтобы его было слышно, несмотря на продолжающийся ливень:
— Я рассчитываю на то, что вы доверите мне заключить самую выгодную сделку для нас всех. Однако никому ни слова о том, где мы были и что видели, пока я не закончу переговоры. Всем понятно?
Сварг провел рукой по волосам, убирая с лица прилипшие мокрые пряди:
— Так точно, капитан! Совершенно с тобой согласны! Ты уже говорил нам об этом, и мы не забыли! Так что не стоит беспокоиться! Удачи!
— Выжми этих ублюдков досуха! — посоветовал Хеннесси, и широкое лицо Большого Эйдера расплылось в одобрительной улыбке.
Остальные просто молча кивнули. Лефтрин кивнул в ответ. Капитан не сомневался, что команда полностью доверяет ему. Странная штука доверие: оно одновременно дает надежную броню и налагает огромную ответственность. На этот раз от него зависит не только получение оплаты за выполненную работу, но и многое другое.
«Совет торговцев не так-то просто заставить раскошелиться», — подумал Лефтрин, возвращаясь к себе в каюту. Его ухмылка была больше похожа на оскал: ничего, прежде он всегда выбивал из них немалые суммы, не сделает исключения и на этот раз. Подписанный договор, согласно которому его корабль отправился с экипажем вверх по реке, надежно спрятан в водонепроницаемый футляр. Лефтрин взвесил его в руке. Обязательства выполнены полностью, так что придется Совету Кассарика заплатить все, что им причитается, до последней монеты. Документ есть документ, и отвертеться у торговцев не получится.

Малта Хупрус сидела перед зеркалом, расчесывая золотистые пряди мелко вьющихся волос. Закончив, она свернула их в узел и начала медленно укладывать в прическу. Руки двигались сами по себе, а она наблюдала за своим отражением. Когда же закончатся превращения? С тех пор когда она впервые попала в Дождевые чащобы, тело ее начало изменяться. Ее волосы из русых стали золотыми — и это было не просто образное выражение, они действительно приобрели цвет золота. Ногти на руках теперь были малиновыми, лицо покрылось мелкими нежно-розовыми чешуйками, мягкими, как брюшко древесной ящерицы, а надо лбом короной блестел алый гребень.
Почти прозрачные чешуйки на лице были украшены красной каймой, скулы сияли изнутри сливочным цветом, а брови превратились в полоски сверкающих рубинов. Малта чуть повернула голову, наблюдая за бликами света на лице, и тихонько вздохнула.
— Что случилось? — Рэйн в два шага преодолел небольшую комнату, которую они сняли в Кассарике, и, положив руки жене на плечи, наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо. — Неважно себя чувствуешь?
— Я в порядке. Просто немного устала, только и всего. — Она завела руки за спину и помассировала поясницу: спина ныла не переставая. Живот уже стал таким большим, что ей было тяжело и сидеть, и стоять. Вчерашний день, проведенный за столом переговоров с татуированными копателями, обернулся сущим мучением. Малта надеялась, что, вернувшись в комнату, сможет поспать.
Напрасные мечты! Поза лежа оказалась еще менее удобной. Рэйн покормил ее в кровати и на ночь со всех сторон обложил подушками. Сейчас Малта, кряхтя от боли, массировала спину и видела, как Рэйн озабоченно нахмурился. Она натянула на лицо улыбку и глянула на его отражение в зеркале.
— Я в порядке! — повторила она и спустя минуту посмотрела на мужа.
Он тоже изменялся, как и она сама: глаза сверкали цветом теплой меди, кожа под бронзовыми чешуйками стала лазурной, как у драконицы Тинтальи, а темные вьющиеся волосы приобрели синевато-стальной отблеск. Он улыбнулся ей сапфировыми губами. Ее супруг. Человек, который столь многим рисковал, чтобы найти ее и назвать своей.
— Ты такой красивый! — воскликнула Малта совершенно искренне.
Глубокие глаза Рэйна засияли.
— С чего бы вдруг такая лесть? — Он склонил голову, и выражение его лица стало озорным. — Какой пустячок желает госпожа? Ожерелье из сапфиров? Или она снова хочет покушать? Возможно, какой-нибудь деликатес, вроде язычков колибри?
— Фу! — Малта со смехом обернулась и, обняв мужа за узкие бедра, притянула его ближе к себе. Рэйн наклонился и поцеловал жену в алеющую «корону». Она, вздрогнув от прикосновения, подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Я что, не могу сказать что-то хорошее без того, чтобы ты не напомнил мне, каким избалованным ребенком я была при нашей первой встрече?
— Нет, конечно! Я никогда не упущу случая напомнить тебе, что ты была чудовищно капризной. Очень красивым и невероятно избалованным ребенком. Я был очарован твоим эгоизмом. Порой мне казалось, будто я ухаживаю за кошкой.
— Да ну тебя! — воскликнула Малта и снова повернулась к зеркалу, положив руку на выпуклый живот. — Теперь, когда ты сделал меня беременной и я растолстела, словно свинка, все очарование сразу испарилось, да?
— А теперь она еще и напрашивается на комплименты! Ну что же, ты получишь их сполна. Моя прелесть, твое состояние делает тебя еще более привлекательной. Ты сияешь, светишься, блистаешь ослепительной красотой…
Малта не смогла сдержать улыбку:
— И ты еще обвиняешь меня в лести? Да кто бы говорил! Я тут сижу, развалившись, как старая жирная утка, а ты пытаешься доказать, что я ослепительно-прекрасна!
— Я не единственный, кто так считает. Моя мама, мои сестры, даже наши соседки любуются тобой!
— Это всего лишь обычная зависть всех обитательниц Дождевых чащоб к любой беременной женщине. Это еще не значит, что они считают меня красивой.
Малта оперлась руками о стол и поднялась. Она положила длинную узкую кисть на живот и снова оглядела себя. Преображение в Старшую удлинило многие части ее тела: руки, ноги, пальцы стали длиннее и изящнее, и выпуклость посередине стройной фигуры казалась чем-то чужеродным, невольно вызывая удивление.
— Я чувствую себя так, как будто проглотила дыню, — негромко пожаловалась Малта. — Ну на что это похоже?
Рэйн посмотрел через ее плечо в зеркало:
— Нет ничего прекраснее женщины, которая носит под сердцем дитя. — Он плавно провел руками вниз вдоль ее тела и изобразил, будто укачивает ребенка. Ногти у него на руках были темно-синего цвета, что резко контрастировало с ее белой туникой. — Нагнувшись, муж поцеловал ее. — Порой я просто не в силах поверить собственному счастью. Мы столько всего вынесли, чуть не потеряли друг друга, а теперь наконец-то вместе, и уже совсем скоро у нас родится…
— Молчи! — перебила она его. — Пожалуйста, не говори об этом вслух, чтобы не сглазить. Пока рано радоваться. Вспомни, сколько разочарований мы уже пережили.
— На этот раз я уверен, что все будет хорошо. Ни одна из твоих предыдущих беременностей не длилась так долго. Ты чувствуешь движения ребенка, я это вижу. Наш сын жив. И очень скоро мы с ним познакомимся.
— А если родится девочка?
— Ну и что с того? Я обещаю, что буду любить дочь ничуть не меньше.
И тут их уединению и столь приятной беседе пришел конец: в дверь кто-то постучал. Супруги неохотно отодвинулись друг от друга. Малта снова присела перед зеркалом, а Рэйн быстро подошел к двери:
— Кто там?
— Господин, у меня есть для вас важные известия, — с придыханием ответил ему мальчишеский голос.
— Что за известия? — Рэйн приоткрыл дверь шире.
Мальчик, стоявший на пороге, не был гонцом. Оборванный, невероятно худой, он с надеждой взирал на Рэйна. Щеки парнишки были украшены татуировками.
— Господин! Я слышал на стволовом рынке, что некая Старшая по имени Малта интересуется сведениями о корабле, который только что причалил. Я могу рассказать вам об этом за небольшую плату.
— Про какой корабль ты говоришь?
Мальчик колебался до тех пор, пока Рэйн не выудил из кошелька на поясе монету и не показал ее гостю.
— Про баркас «Смоляной», господин. Это тот самый корабль, что отправился с драконами вверх по реке. Он вернулся.
Услышав это, Малта вскочила на ноги. Дождь снаружи барабанил уже гораздо тише, были слышны лишь удары отдельных капель, но мальчик, стоявший за дверью, промок насквозь.
— Входи! — пригласил его Рэйн.
Парнишка с благодарностью шагнул в комнату и направился прямо к глиняному очагу. Он протянул руки к огню, а вода с его одежды стекала на грубый дощатый пол.
— Что с драконами? — требовательно спросила Малта.
Мальчик поднял голову, и его блестящие голубые глаза встретились с ее взглядом.
— Я не видел драконов, госпожа, когда спускался к причалу. Я не стал ждать и подробно обо всем расспрашивать, я хотел только сообщить вам, что корабль прибыл. Я не был первым, кто увидел «Смоляной», но надеялся первым сообщить вам новости. Чтобы заработать монетку… — Мальчик занервничал.
Но Рэйн уже протягивал ему целую горсть монет.
— Ты молодец, все сделал правильно, — заверила паренька Малта. — А теперь расскажи, что ты видел. Значит, драконов там не было? А хранители вернулись? У корабля есть повреждения?
Он вытер ладонью мокрое лицо:
— Насчет драконов и хранителей ничего не знаю. Я видел только, как причаливал баркас и как работала его команда. Корабль вроде бы цел и невредим, но матросы выглядели неважно. Усталые, тощие и в сильно потрепанной одежде.
— Очень хорошо, что ты пришел к нам. Спасибо! Рэйн, где мой плащ?
Ее муж проводил мальчика до двери и лишь потом посмотрел на Малту:
— Твой плащ на спинке стула, там, куда ты сама его повесила. Но ты же не собираешься выходить на улицу в такой ливень?
— Собираюсь, Рэйн. Ты прекрасно знаешь, что я должна, и тебе тоже придется пойти вместе со мной.
Она оглядела комнату, но больше ничего из вещей ей вроде как не требовалось.
— Как удачно, что мы именно сейчас оказались в Кассарике! Я не могу упустить такой шанс. Я должна быть там, когда капитан Лефтрин будет докладывать Совету о результатах путешествия. Хочу узнать о драконах все: как о них заботились, сколько из них выжило, где их оставили и нашли ли они вообще Кельсингру… Ой!
— Что такое, Малта? Тебе плохо?
— Нет, все в порядке, просто малыш изо всех сил лягнул меня, прямо в легкие, так что на миг аж дыхание перехватило. — Она усмехнулась. — Твоя взяла, Рэйн. Это точно мальчик. Каждый раз, когда я волнуюсь, он начинает танцевать внутри меня джигу. Хорошо воспитанная девочка никогда бы не стала так издеваться над своей мамой.
Рэйн фыркнул:
— Интересно, в кого бы нашей дочери быть деликатной и обладать хорошими манерами? Послушай, милая, а давай ты лучше останешься дома, а я схожу туда один? Клянусь, что вернусь быстро и передам слово в слово все, что там услышу!
— Нет-нет, дорогой! — Малта уже натягивала плащ. — Я должна побывать там сама. Если ты пойдешь вместо меня, то я потом задам тебе сотню вопросов, которые тебе просто бы и в голову не пришли, а ты не сумеешь дать на них ответов. Мы оставим записку Тилламон, чтобы она не волновалась, если вдруг заглянет сюда вечером и не застанет нас.
— Ну ладно, так и быть! — неохотно согласился Рэйн. Он нашел свой плащ, еще влажный после утренней прогулки, встряхнул его и накинул на плечи. — Как жаль, что здесь нет Сельдена: вообще-то, именно ему следовало бы всем этим заниматься.
— Интересно, куда он запропастился? Мы не получали от него вестей уже много месяцев, а последнее письмо было написано не его рукой. Я так беспокоюсь за брата. Но даже если бы Сельден и вернулся, я все равно должна была бы туда пойти, Рэйн.
— Я понимаю, дорогая. Мы оба с тобой воспитаны в старых традициях торговых семейств. Но стоит ли так беспокоиться о соблюдении договора с Тинтальей, если столь долгое время никто не видел ее и даже ничего о ней не слышал? Может, ее уже и в живых давно нет. Думаешь, тогда наше соглашение с королевой драконов все равно остается в силе?
Упрямо покачав головой, Малта подняла большой капюшон плаща и надела его на тщательно уложенную прическу:
— Договор заключен на бумаге, а не в воздухе и подписан чернилами, а не дыханием. Для меня не имеет значения, мертва Тинталья или нет. Мне не важно, как поступят другие, мы же по-прежнему связаны письменным соглашением.
Рэйн вздохнул:
— Пусть так. Но ведь на самом деле мы только обещали, что будем помогать змеям и защищать их, пока они не вылупятся из коконов и не станут драконами. Так что наша часть сделки выполнена.
Рэйн надел капюшон и поморщился, почувствовав, какой он влажный.
— Меня, вообще-то, учили следовать духу, а не букве договора! — ядовито возразила Малта. Но потом, не желая ссориться с мужем, предусмотрительно сменила тему: — Интересно, все ли получилось у той женщины, Элис Финбок? Для меня, признаться, стало огромным облегчением, когда она согласилась отправиться с ними! Элис рассуждала о Кельсингре с такой уверенностью и знанием дела!
Малта повернулась, чтобы взглянуть на мужа. Его глаза в тени капюшона отливали глубокой синевой. Он неохотно сказал:
— До меня доходили слухи, что на самом деле Элис Финбок просто-напросто сбежала от мужа с его секретарем. Поговаривали, что обманутый супруг отрекся от нее, но семья секретаря и ее собственный отец начали поиски и предлагают награду за любые известия о них.
Малта вдруг ощутила острый укол тревоги. Однако, не желая показывать этого мужу, невозмутимо ответила:
— Меня это нисколько не заботит! Элис Финбок прекрасно разбирается в своем деле: она описывала город Старших так, как будто сама побывала в нем. Даже если эта женщина и впрямь сбежала от мужа, то не она первая и не она последняя, кто так поступает. В любом случае это нас не касается. Главное, чтобы она выполнила свои обязательства перед Советом. Ладно, хочешь не хочешь, пора выходить под дождь и отправляться на заседание Совета. Стоя здесь, мы ничего не узнаем.
— Держи меня за руку — мостки скользкие. Раз уж я не сумел отговорить тебя от этого похода, то хотя бы будь предельно осторожной, очень тебя прошу!
— Не бойся, я не упаду!
Малта взяла мужа под руку и поняла, что правильно сделала, когда он распахнул перед ней дверь. Мощный порыв ледяного ветра ворвался внутрь, наполнив комнату сыростью и холодом.
— Если так дует здесь, в лесу, то каково же сейчас на реке? — высказала она вслух свои мысли.
— Еще хуже! — лаконично ответил Рэйн, прикрывая за собой дверь. — Конечно, ты не упадешь, потому что я этого не допущу. Но, говоря об осторожности, я имел в виду не только это. Не позволяй Совету взволновать или расстроить тебя.
— Если сегодня кому-то и придется огорчаться и переживать, то уж это точно буду не я! — оптимистично заявила Малта.
После полудня под сенью больших деревьев, как всегда зимой, царил полумрак. Рэйн крепко держал жену за руку, пока они двигались по узкой тропинке в сторону главной ветви. Он немного расслабился, лишь когда они ступили на более широкую дорогу. Рэйн родился в Дождевых чащобах и с детства жил в домах, построенных на деревьях. Она же оказалась здесь, уже будучи почти взрослой, но постепенно привыкла. Обычно Малта двигалась уверенно даже на самых узких участках пути, ловко покачиваясь на мостиках, соединявших деревья разных городских районов. Но сейчас, в последние месяцы беременности, большой живот нарушил баланс ее стройного тела. Она снова протянула руку Рэйну, безмолвно рассчитывая на его помощь и защиту. Со времени их свадьбы у нее уже было четыре выкидыша, и она не позволит глупой гордости помешать выносить этого ребенка.
Дома, построенные на деревьях, как это было принято в Дождевых чащобах, окружали ее со всех сторон. На самых высоких ветвях располагались маленькие и непрочные лачуги бедноты, а на толстых и крепких, находящихся в глубине и ближе к стволу, — особняки состоятельных жителей, склады и лавки. Там же были видны мощные стены и высокие окна зала Совета. Желтый свет ламп освещал их изнутри.
Здание Совета торговцев Кассарика было возведено относительно недавно. Его вообще построили потому, что горожане постоянно выражали недовольство зависимостью от Совета торговцев Трехога. Долгое время Совет был только один, как и зал, в котором он заседал, а торговцы обоих городов являлись двумя половинками единого целого, исторически объединенные общими трудностями. Когда Кассарик отделился от Трехога, торговцы помельче и младшие сыновья обрели небывалое доселе влияние. Недавно образованный Совет торговцев Кассарика отличали алчность и стремление к решительным действиям. Малта не доверяла новому Совету и придерживалась старинных правил торговцев: равенство сторон и безусловное соблюдение условий подписанного договора.
Малта заметила, что они с Рэйном были отнюдь не единственными, кто направлялся к залу: значит, новость о прибытии Смоляного уже распространилась по всему городу. Другие жители Дождевых чащоб тоже выходили из своих жилищ и устремлялись к дорожкам, которые вели к Залу Торговцев. Торговцы в мантиях быстро спускались по извилистым лестницам, проложенным вдоль стволов огромных деревьев. Тем не менее она не торопилась, чтобы успеть занять хорошее место. Она была Малта Хупрус, не только Старшая, но еще и жена Рэйна Хупруса, второго сына влиятельной семьи торговцев из Дождевых чащоб. Хотя право голосовать от имени всех Хупрусов имел его старший брат Бендир, он всегда советовался с ними, прежде чем принять решение. Пусть формально ни она сама, ни Рэйн не могут претендовать на место за главным столом Совета, но сегодня его членам придется ее выслушать. Это Малта решила твердо.
Порывы сильного ветра раздували их плащи и срывали листья с деревьев. Они шли по дорожкам, окаймленным перилами из переплетенных лоз, настолько высокими и безопасными, что она могла видеть только огромные ветви, густую зелень и раскачивающиеся на ветру домики, свисающие с больших веток деревьев, словно какие-то причудливые плоды. Болотистая почва была далеко внизу, где ее и не разглядишь. Малта сжала руку Рэйна и позволила ему вести себя.

Лефтрин провел время с пользой: сначала он пошел на голубятню и отправил сообщения, которые ему вручили, когда он покидал Кельсингру. Это обошлось капитану дороже, чем он рассчитывал: птиц, способных доставлять письма на большие расстояния, из-за разразившейся эпидемии стало значительно меньше. Некоторые из хранителей драконов захотели послать весточку родным в Трехог, а еще следовало уведомить родителей Грефта и Варкена о гибели их сыновей.
Хотя Грефт и доставил капитану множество проблем, но его смерть стала настоящей трагедией, и семья юноши имела право узнать о том, что случилось.
В последнюю очередь Лефтрин отправил письма Седрика и Элис в Удачный. Весь долгий путь по реке в Кассарик он мучительно размышлял, стоит ли вообще это делать. Он просил всех не распространяться о Кельсингре: как они попали туда и как устроились. Однако так и не вскрыл ни одного письма, дабы удостовериться, что его просьбу выполнили. Когда этот долгий день подойдет к концу, люди в Кассарике будут знать лишь то, что он сам расскажет им, а птицы разлетятся во все стороны намного раньше. Капитану было приятно сознавать, что первыми новости получат родные и близкие его друзей.
К тому времени как Лефтрин достиг лавки, где собирался закупить все необходимое, он обрел нескольких спутников: два маленьких мальчика следовали за ним по пятам, громко объясняя всем встречным, что это капитан Лефтрин и он только что вернулся из похода. В результате на него обрушился целый шквал рукопожатий и вопросов, от ответов на которые он, однако, вежливо уклонялся. Какой-то юноша, явный любитель сплетен, прицепился к капитану, желая узнать массу подробностей, и был сильно разочарован, когда тот твердо заявил, что сначала намерен доложить обо всем Совету. Еще один человек, одетый в серый плащ с капюшоном, следовал за ним на расстоянии, стараясь оставаться незамеченным. Незнакомец этот определенно был чужаком, поскольку двигался не слишком уверенно, не так, как люди, проведшие всю жизнь на деревьях. Лефтрин невольно содрогнулся, подумав о том, кому этот тип может служить.
В лавке капитан заказал консервы и другие продукты для пополнения судовых запасов: масло, муку, сахар, кофе, соль, галеты. Список Беллин казался бесконечным. Кроме того, он скупил всю бумагу и все пузырьки чернил, которые только нашлись в магазине, а также запасся новыми перьями. Лефтрин широко улыбался, представляя, как обрадуется Элис, когда получит эти сокровища. Он приказал немедленно отправить все покупки на борт Смоляного. С хозяином лавки Лефтрин имел дело вот уже много лет, поэтому торговец без колебаний согласился принять у него вместо денег расписку.
— Как только Совет заплатит мне, я тут же отдам деньги, — пообещал капитан, и купец кивком выразил согласие.
Когда Лефтрин покинул лавку, ноги его гудели. Долгие прогулки по палубе корабля и даже по лугам вокруг Кельсингры не шли ни в какое сравнение с постоянными подъемами по деревьям Дождевых чащоб. Он отдал последнюю монету лифтеру, который в плетеной корзине доставил его до уровня, где располагался Зал Торговцев. Приблизившись к дверям, капитан вдруг подумал, что именно здесь он познакомился с Элис Финбок. Это была любовь с первого взгляда, женщина из Удачного сразу вскружила ему голову.
Он вспомнил ее блестящие сапожки и кружевные юбки и печально улыбнулся. Тогда он был в равной мере ослеплен как ее изысканными нарядами, так и невероятной женственностью. И пусть кружева давно расползлись в клочья, а сапожки протерлись, грациозность и изящество Элис остались при ней, хотя внутри этой хрупкой женщины, похоже, был стержень из самого прочного железа. Он вдруг затосковал по ней с новой силой, и боль его была гораздо сильнее, чем голод или страх. Капитан и сам себе удивился: да что он, юнец, поглощенный первой любовью? Хотя… Лефтрин улыбнулся: Элис и впрямь пробудила в нем страсть, какой он не испытывал никогда в жизни. И он, как только получит деньги, обязательно купит какие-нибудь красивые безделушки и лакомства для любимой — надо же ее побаловать. При мысли об этом капитан улыбнулся еще шире.
Когда Лефтрин открыл дверь в Зал Торговцев, его встретили мягкий свет, тепло и тихий ропот голосов. Горящие жаровни рассеивали по всему помещению тепло и сладковатый запах дерева джала. Свет исходил из привязанных веревками прозрачных шаров, плавающих по залу. Эти сокровища Старших были найдены в руинах Кассарика и стоили баснословно дорого, но местные торговцы словно бы выставляли напоказ свое богатство. На мгновение Лефтрин представил себе, какая волна жадности захлестнула бы присутствующих, если бы он рассказал о найденном городе Старших, который сохранился практически нетронутым. Глаза его наткнулись на гобелен с изображением Кельсингры, висевший сзади стола Совета на стене, — на него когда-то ссылалась Элис, доказывая, что легендарный город существует на самом деле. Стоит ли сообщать Совету, что блестящие стены Кельсингры все еще сверкают на солнце? Улыбка капитана погасла.
Скамьи ярусами окружали помост, на котором стоял стол Совета. Нельзя сказать, что зал сегодня был переполнен, но все равно для такого внезапного собрания народу было много. А люди все прибывали и прибывали… Все места за столом Совета были уже заняты, кроме одного: Сельден Вестрит отсутствовал, как и в прошлый раз.
Малта устроилась на скамье в конце первого ряда, а Рэйн Хупрус, ее муж, сел рядом. Места вокруг Старших были пустыми, и Лефтрин невольно задался вопросом: это свидетельство уважения или неприязни?
Наряды Рэйна и Малты не отличались вычурностью, но были подобраны с учетом цвета чешуи, что производило сильное впечатление на окружающих. Рэйн был облачен в длинный синий сюртук, застегнутый на блестящие серебряные пуговицы, с которым гармонировали серые бриджи и черные сапоги. Чешуйчатую шею Малты украшало колье из самоцветов, сверкающих солнечным желтым блеском. Ослепительно-белая туника почти прикрывала колени, а золотисто-коричневые брюки были свободного покроя. Похоже, она все еще носила ребенка. Лефтрину было очень приятно видеть ее в таком положении, а то злые языки уже начали поговаривать, что после стольких выкидышей эта прекрасная пара никогда не сможет обзавестись наследником. Похоже, Малта уже совсем скоро должна родить. Ее муж сидел рядом и смотрел на нее заботливо, готовый защитить супругу от любых напастей. Глядя на этих двоих, Лефтрин понял, какими со временем станут его юные хранители, превратившись в настоящих Старших.
Едва лишь капитан вошел в зал, Малта и Рэйн уставились на него так, что ему сразу стало стыдно за свой потрепанный вид, невольно захотелось одернуть рубашку… Но вместо этого он с достоинством выпрямился: нечего отводить глаза. Да, это было чудовищно сложное путешествие, пусть посмотрят на него внимательно и поймут, чего все это стоило. Лефтрин серьезно кивнул им обоим и получил ответные кивки. Он не станет подходить к ним… Пока еще не время. Письмо от Элис лежало в сумке, но передать его Малте нужно будет без свидетелей.
Лефтрин осмотрел зал и заметил среди торговцев мужчину, который следил за ним на улице. Так вот это кто: Синад Арих из Калсиды! И хотя тот по-прежнему не снимал плащ с капюшоном — якобы никак не мог согреться, — капитан узнал его. Этот человек пытался шантажировать капитана, чтобы Лефтрин взял его с собой в плавание вверх по реке. Как же Лефтрин жалел, что не последовал тогда первому порыву: надо было убить калсидийца и сбросить труп за борт! Присутствие его в Зале Торговцев доказывало, что он не отказался от своих коварных планов.
Зачем он сегодня явился сюда?
Лефтрин не сомневался, что именно Арих помог отправить с ним вверх по реке предателя, но было ясно, что провернуть такое в одиночку сложно. А ведь это Совет нанял охотника Джесса Торкефа для обеспечения драконов пищей — возможно, в надежде, что по возвращении тот привезет с собой части их мертвых тел.
Мрачная улыбка скривила губы капитана. Ариха явно ждет разочарование. Его правитель, герцог Калсиды, не оставил бедняге выбора, взяв в заложники всю его семью. Страшно представить, что будет, если Арих не доставит ему куски драконьей плоти, способные, как надеялся герцог, вылечить его от смертельной болезни. Так что калсидиец действовал решительно: угрозами, обманом или, возможно, просто подкупил кого-то из Совета торговцев, чтобы внедрить на борт «Смоляного» предателя… Кстати, не исключено, что у него здесь даже и не один сообщник, а несколько…
Лефтрин медленно спустился по ступеням к столу Совета и пару раз кашлянул, привлекая к себе внимание, хотя в этом не было необходимости: все члены Совета и так пристально смотрели на него. В зале было тихо; лишь поспешно рассаживались опоздавшие и кто-то шикал на них, чтобы они не шумели.
Он сказал громко:
— Лефтрин, капитан живого корабля «Смоляной», просит разрешения говорить перед Советом.
— Совет торговцев Кассарика рад видеть, что ты благополучно вернулся, капитан Лефтрин. Говори! — от имени всех ответила ему торговец Полск. Ее непокорные седые волосы были тщательно уложены, но уже начали, как обычно, выбиваться из прически.
— И я рад видеть тебя в добром здравии, торговец Полск. Я хочу известить Совет, что наше предприятие оказалось успешным. Вопрос с переселением драконов на новое место благополучно решен. Счастлив доложить вам, что во время путешествия не умер ни один дракон. И с прискорбием сообщаю, что двое юных хранителей расстались с жизнью. Также погиб один из охотников, сопровождавших нас. Остальные члены нашей команды пребывали в добром здравии, когда я оставил их.
Он нарочно почесал левое плечо правой рукой, чтобы ненароком повернуться лицом к двери. К его удивлению, человек в сером плаще выскользнул из дверей. Это было очень неожиданно. Услышал ли Арих то, что стремился узнать? Капитану очень хотелось проследить за калсидийцем, но уйти он никак не мог.
Он вновь повернулся лицом к Совету. Все глаза были устремлены на него.
— У меня есть письменные доверенности от хранителей драконов, охотников Карсона и Дэвви, а также членов команды баркаса «Смоляной» на получение второй части вознаграждения, причитающегося нам согласно договору после успешного завершения предприятия. Очень прошу выплатить нам всю оставшуюся сумму сегодня же.
Он снял с плеча сумку, где лежали доверенности, написанные на драгоценной бумаге Элис, достал контракты хранителей и, шагнув вперед, положил документы на стол Совета.
Торговец Полск и несколько других членов Совета кивнули. Полск просмотрела бумаги, а затем передала их соседу; они по очереди читали контракты и кивали. Но когда бумаги дошли до последнего из них, а Лефтрин все так же стоял молча, одобрительные покачивания головами прекратились. Полск вопросительно глянула на остальных членов Совета, а затем перевела взгляд на моряка:
— А где же твой доклад, капитан Лефтрин?
— Какой еще доклад? — Он приподнял одну бровь.
— Ну как же! Расскажи нам обо всем подробно! Что вы обнаружили? Где именно оставили драконов и их хранителей? Вы смогли найти Кельсингру? Как далеко отсюда она находится и можно ли добраться до нее по реке? Есть ли там сокровища Старших? У нас масса вопросов!
Он помолчал, тщательно подбирая слова. Не стоит злить их раньше времени. Но как лучше сказать? Пожалуй, прямо.
— Прежде чем переходить к вопросам второстепенной важности, я бы хотел получить деньги. Сначала выплатите мне вознаграждение, торговец Полск, а тогда уж можно будет и обсудить открытия, сделанные нами.
«И то еще не факт, что я вам все расскажу», — добавил он про себя.
Она выпрямилась в кресле:
— По-моему, капитан, это выглядит весьма странно!
Он медленно покачал головой:
— А по-моему, нет. Я предпочитаю закрыть один контракт, прежде чем заключать другой!
Ее голос стал более язвительным:
— Я уверена, Совет согласится со мной: отчет о путешествии является неотъемлемой частью договора, его логическим завершением. И с какой стати нам вдруг обсуждать с тобой какой-то другой контракт?
Элис подготовила его к подобному повороту событий. Лефтрин достал из сумки свой экземпляр договора, развернул его и притворился, что читает, морща лоб с озадаченным видом. Затем посмотрел на Полск поверх листа. И очень вежливо ответил:
— В договоре не указано, что по возвращении я должен все рассказать Совету.
Все члены Совета, как по команде, уткнулись в копии договора, листая страницы и внимательно вчитываясь в каждый пункт. Лефтрин решил избавить их от лишних трудов:
— Если ты ознакомишься с контрактом, торговец Полск, то увидишь, что я и моя команда, а также хранители и охотники, которых вы наняли, выполнили каждый пункт договора. Драконы переправлены подальше отсюда, в дороге мы заботились о них, кормили и нашли новое место, подходящее им для жизни, где они и поселились. — Капитан откашлялся и заключил: — Одним словом, мы свою часть сделки выполнили. Теперь очередь Совета произвести окончательный расчет. Вот и все. — Он пожал плечами.
— Ничего себе все! — Эта реплика принадлежала не торговцу Полск, а молодому человеку, сидящему в дальнем конце стола. Когда он чуть подался вперед, блики от светящегося шара заиграли на оранжевой чешуе его узких бровей. — Это вообще не отчет! Как мы можем верить тебе? Где охотник Джесс Торкеф, который сопровождал экспедицию и представлял там интересы Совета торговцев Кассарика? Он должен был вести подробные записи, все тщательно зарисовывать и составлять карты вашего маршрута. Почему он вас не сопровождает?
Этого вопроса и ждал капитан.
— Джесс Торкеф мертв.
Он произнес это равнодушным тоном, но тщательно отметил и запомнил, какое впечатление эти слова произвели на каждого из членов Совета. Как и предполагала Элис, одна из женщин-торговцев, одетая в темно-зеленую мантию, выглядела потрясенной. Она судорожно пыталась поймать взгляд парня с оранжевой чешуей, но тот в ужасе воззрился на Лефтрина. И побледнел, когда капитан все так же спокойно добавил:
— Я не несу ответственности за то, на что согласился Торкеф. С его смертью контракт аннулирован. — Он на мгновение замолчал, а потом продолжил: — Но есть одно обстоятельство, о котором я просто не могу не упомянуть. Джесс Торкеф погиб, пытаясь убить дракона. С целью расчленить его и продать части его тела в Калсиду.
Малта громко ахнула, но Лефтрин не стал оборачиваться, а продолжал следить за реакцией членов Совета. Поскольку никто из них не промолвил ни слова, он высказал очевидное предположение:
— Либо Джесс Торкеф предал Совет, который его нанял, либо сами члены Совета намеренно ввели меня в заблуждение и в действительности их намерения в отношении драконов и хранителей были совершенно иными.
Он пристально оглядел каждого члена Совета по очереди. Женщина в темно-зеленой мантии судорожно вцепилась в край стола. Пугающая ярость застыла на лице торговца Полск. Их молчание красноречиво говорило само за себя.
Лефтрин продолжил:
— Ну а поскольку я не знаю, какое из двух моих предположений верно, то лучше воздержусь от доклада. Я хочу напомнить Совету, что, как и было предусмотрено, я вел бортовой журнал, где подробно описывал все, с чем мы сталкивались в пути. Но в моем контракте не написано, что я должен огласить эти сведения перед вами, а сказано только, что мне надлежит их собрать.

Элис подробно объяснила ему все нюансы в их последнюю ночь в Кельсингре, сокрушенно покачав головой над столь неаккуратной формулировкой.
— Ты прав, дорогой! Похоже, в Совете торговцев Кассарика действовали с такой поспешностью, что думали лишь о том, как бы поскорее избавиться от драконов и их хранителей. Наверняка некоторые были не прочь разграбить еще один город Старших, но не осмелились прямо написать об этом, потому что боялись, что и другие тоже ухватятся за подобную возможность. Они не хотели делиться. Другие же, скорее всего, надеялись, что драконов можно будет очень выгодно продать задолго до того, как мы найдем им новое место обитания. Так или иначе, ни у меня, ни у хранителей в договорах не прописано, что мы должны с кем-то делиться своими открытиями. Но я уверена, что когда ты вернешься и расскажешь членам Совета о том, что мы нашли, они найдут способ отнять это у нас.
Они сидели вместе в маленькой пастушьей хижине, которую считали своим домом. В очаге горел огонь, и его отблески играли на рыжих волосах Элис. Капитан принес несколько одеял и еще кое-что из своей каюты со Смоляного, чтобы сделать их жилье как можно уютнее, и, как ни странно, корабль ничуть не возражал против его долгого отсутствия. Элис нарадоваться не могла, что они наконец-то могут побыть вдвоем без посторонних, пусть даже в хижине было не так уютно, как на борту. Лефтрин сплел из веревки сетку и, натянув ее на раму, соорудил кровать; смастерил грубый стол и скамейки. Обстановка была очень скудной, но это примитивное убежище все-таки могло худо-бедно защитить их от холодной и влажной зимы.
Они рядышком сидели на полу возле очага и перелистывали страницы контракта, который капитан подписал с Советом торговцев Кассарика. Элис изучала его очень внимательно, делая пометки на камнях камина концом обгоревшей палки. Лефтрин с наслаждением наблюдал за ней, зная, что вскоре ему придется уехать. Он надеялся, что это продлится недолго, но все же предстоящая разлука очень его пугала.
Когда Элис наконец оторвалась от изучения документов, ее пальцы были черными от копоти, а нос украшала черная полоса. Он улыбнулся: она стала похожа на полосатую рыжую кошечку.
Она сдвинула брови и постучала по контракту чумазым пальцем:
— Нам нечего бояться. Все пункты выполнены в точности: хранители заботились о драконах, и за это им обязаны заплатить. Нигде нет упоминания о том, что мы должны делиться с Советом возможными находками. Даже в твоем контракте говорится лишь о том, что ты должен вести бортовой журнал, но ни словом не сказано, что ты обязан рассказывать кому-то об открытиях, совершенных в пути. Члены Совета так хотели избавиться от драконов, что полностью сосредоточились лишь на этом пункте.
Они подробно расписали штрафы для вас, если вы вдруг вернетесь обратно с драконами, но не предусмотрели, что им захочется узнать место расположения Кельсингры. Это странно, хотя такие мелочи не кажутся очевидными, когда читаешь контракт в первый раз. Теперь же я поняла, что в этом кроется зловещий смысл: они даже не допускали, что драконы и их хранители выживут, а уж тем более найдут Кельсингру. По крайней мере, официально они об этом в контракте не упомянули. Я подозреваю, что кое-кто втайне рассчитывал на сокровища древнего города, и как минимум два члена Совета очень встревожились, когда я заявила, что отправляюсь с вами и буду действовать в интересах драконов.
— Зато некий присутствовавший на том заседании капитан баркаса, услышав это, так обрадовался, что даже не обратил внимания на протесты.
Элис чуть оттолкнула его пальцы, которые раскручивали спирали ее своенравных волос, но не отодвинулась.
— Любовь моя, нам нужно завершить это дело прямо сейчас. У меня закончилась вся хорошая бумага, и последний лист я уже использовала, разорвав его надвое. На одной половине — послание для Малты Хупрус. Никому не показывай его! Надеюсь, у нее хорошее зрение, потому что я писала очень мелко, чтобы уместить все необходимое. Другая половина листа заполнена доверенностями с подписями хранителей в том, что они поручают тебе забрать вознаграждение за проделанную ими работу. А вот на этом клочке кожи нужно составить список требований, которые мы предъявим Совету, и уступок, на которые готовы пойти взамен. — Голос Элис дрогнул, и она опустила глаза.
Он нежно поднял ее подбородок пальцами, чтобы заглянуть в глаза:
— Ничего не бойся! Я ни за что не променяю Кельсингру. Мы не нашли на этом берегу реки ничего такого, что могло бы заинтересовать торговцев, но я понимаю твои страхи. Как только эти люди увидят древний город, они мигом растащат его по камешку.
Элис мрачно кивнула:
— Как они это уже сделали в первых обнаруженных городах Старших. Только представь, сколько тайн было бы разгадано, если бы все осталось на своих местах! А теперь находки из Кассарика и Трехога разбросаны по всему миру, они в руках богачей и хитроумных торговцев. Но лишь Кельсингра, настоящая Кельсингра, даст нам шанс узнать, кем же были Старшие, и понять, а может быть, и освоить ту магию, которой они так смело пользовались…
— Я знаю, — мягко прервал он ее. — Я знаю, моя дорогая. И прекрасно осознаю, что это значит для тебя, даже если некоторые из хранителей и не понимают, насколько все серьезно. Я сберегу для тебя Кельсингру!

Гул в Зале Торговцев вернул капитана в настоящее. Гомон не утихал, а, напротив, становился все сильнее: люди оживленно беседовали со своими соседями, повышая голос, чтобы быть услышанными. Торговец Полск встала, призывая присутствующих к тишине, но никто не обратил на нее внимания. Вдруг помещение резко погрузилось во мрак. Светящиеся шары погасли, и только красный свет каминов мерцал в некоторых местах. От неожиданности все сразу притихли.
В темноте раздался голос Малты Хупрус:
— Замолчите! Мы выслушали капитана Лефтрина, и не стоит задавать друг другу вопросы, на которые все равно никто не сможет ответить. Давайте успокоимся и будем вести себя как и подобает торговцам. Этот человек заявил, что контракт выполнен, и справедливо потребовал от Совета оплаты за свой труд. Кроме того, он сообщил о возникновении угрозы по отношению не только к драконам, но и ко всем, живущим по берегам реки Дождевых чащоб. Калсидийцы явно замышляют против нас недоброе — вот на чем сейчас следует сосредоточиться в первую очередь! Давайте выслушаем все, что капитан намерен нам сказать!
— Согласна! — ответила торговец Полск, и хор одобрительных голосов поддержал эти ее слова.
Видимо, после этого Малта Хупрус опять пустила в действие магию Старших, поскольку плавающие по залу шары вновь зажглись и стали окутывать помещение ровным светом, теплым и уютным. А Малта тем временем покинула свое место и подошла к столу Совета. Ее выпирающий живот отчетливо выделялся на худом теле, когда она стояла. Лефтрину показалось, что она намеренно привлекла к себе внимание: хотя беременность не была редкостью в Дождевых чащобах, однако далеко не всем женщинам удавалось зачать. И он знал, что многие сейчас смотрели на будущую мать с откровенной завистью. Ну и пусть.
— Капитан Лефтрин! — требовательным тоном произнесла торговец Полск, напоминая окружающим о делах насущных. — Ты выдвинул серьезное обвинение. Есть ли у тебя какие-либо доказательства?
Он вздохнул:
— Боюсь, не такие, чтобы удовлетворить Совет. Я могу лишь повторить слова, сказанные хранителем Грефтом, а также сообщить вам, что Джесс Торкеф незадолго до смерти признался Седрику Мельдару из Удачного, что отправился в путешествие в надежде убить драконов и выгодно продать части их тел. Он также хотел, чтобы Седрик помогал ему в этом. Хранитель Грефт утверждал, что Джесс пытался завербовать и его тоже. Полагаю, что человек, нанявший Торкефа и включивший его в состав нашей экспедиции, был прекрасно осведомлен, что главной задачей упомянутого охотника являлась вовсе не добыча пропитания для драконов. Кроме того, я получил анонимную записку с угрозами. Мне предписывалось всячески помогать Джессу.
— У тебя сохранилась эта записка? — живо поинтересовалась Полск.
— Нет, я уничтожил ее.
— А чем именно тебе угрожали, капитан? — Вопрос этот задал молодой мужчина с оранжевой чешуей, сидевший за огромным столом Совета. На лице его играла легкая улыбка.
— Боюсь, что не помню твоего имени, — заметил Лефтрин.
— Торговец Кандрал, — отозвалась Полск, вновь взяв управление дискуссией в свои руки, — пожалуйста, не нарушай установленные Советом правила, высказываясь без очереди. У тебя есть вопросы к капитану Лефтрину?
Кандрала явно не обрадовал сделанный ему выговор; а может, этому типу не понравилось, что его имя стало известно капитану. В любом случае он и не подумал извиниться, а откинулся на спинку стула и дерзко произнес:
— Я задал капитану вопрос: в чем конкретно заключались угрозы? И если это произошло прежде, чем его корабль отплыл, то почему он не поставил нас в известность перед отъездом?
Полск прищурилась, но кивнула, позволяя Лефтрину продолжить. Не сводя глаз с ее лица, он ответил:
— Это был шантаж. Автор записки угрожал раскрыть некоторые подробности моей личной жизни. Я ничего не сообщил вам, поскольку думал, что смогу и сам с этим справиться. Да и к тому же Совет хотел, чтобы мы отправились как можно быстрее… Немедленно, если я правильно помню.
— Драконы очень опасны! От них следовало поскорее избавиться! — вдруг воскликнул какой-то мужчина в плотной холщовой куртке и брюках. Он встал, чтобы его было лучше слышно. — Мы с сыном зарабатываем на жизнь на раскопках. Так, представьте, однажды маленький зеленый дракон увязался за нами, явно нацелившись на наш ужин. Мы еле-еле ноги унесли. Он хотел есть, а ведь у нас в мешке были лишь бутерброды с сыром. Возможно, если бы у нас вообще ничего с собой не оказалось, он сожрал бы моего мальчика. Я это к чему говорю: если драконы ушли из Кассарика — то и скатертью дорога! Даже и не думайте их вернуть, иначе я и все другие копатели бросим лопаты! — Он яростно нахмурился и скрестил руки на груди.
— Не стоит так волноваться! — попыталась успокоить его торговец Полск.
Мужчина сел с раздраженным ворчанием, но многие в зале кивали в знак согласия с ним.
— Да эти твари наверняка убили бы кого-нибудь, если бы их не увели! Сделка с Тинтальей с самого начала была на редкость неудачной затеей! — добавил копатель уже потише, но все же так, чтобы слышали члены Совета.
Лефтрин решил воспользоваться настроением, преобладавшим среди присутствующих:
— В данный момент, уважаемые члены Совета и господа торговцы, драконы нашли себе пристанище в новом месте, и я не собираюсь возвращать их обратно. Я здесь, чтобы получить вознаграждение, причитающееся мне и моей команде, а также хранителям драконов и охотникам. У меня с собой имеются подписанные ими доверенности, а также указания, что делать с их деньгами дальше. Некоторые решили отправить часть заработка своим семьям, один хочет отдать родным всю сумму полностью, а остальные поручили мне привезти деньги им.
— Докажи это! — надменно потребовал Кандрал, и женщина в зеленом согласно кивнула.
Лефтрин молча оглядел их обоих. Он снова снял с плеча кожаную сумку и медленно открыл ее, спокойно заметив:
— Другой на моем месте обиделся бы, услышав подобное требование, или потребовал бы удовлетворения от наглого щенка, который так оскорбил его честь… Но… — Капитан шагнул вперед, положил бумаги на стол и посмотрел прямо в глаза торговцу Кандралу. — Я думаю, что как-нибудь переживу это…
Он не стал ждать ответа, как если бы реакция «щенка» не имела никакого значения, и передвинул документы к торговцу Полск:
— Здесь подписи всех охотников, хранителей, членов экипажа, а также Элис Финбок и Седрика Мельдара. Всех, кроме Варкена и Грефта. Варкен погиб на реке во время наводнения. Я захватил его договор. Полагаю, что деньги покойного должны достаться его семье: он всегда так тепло вспоминал о доме. Грефт не упоминал о родных, и я не знаю, есть ли они у него вообще. Что касается заработка Джесса Торкефа, то делайте с ним, что хотите: это грязные деньги, мне до них даже дотрагиваться противно!
Кандрал вжался в спинку стула:
— Если все прочие хранители живы и здоровы, то почему они здесь не присутствуют? Как мы узнаем, что они не мертвы? А вдруг ты вернулся, чтобы забрать себе их деньги?
Лицо капитана покраснело от таких обвинений. Он сделал глубокий вдох.
— Торговец Кандрал, у тебя нет права говорить от имени Совета! — резко сказала Полск. — А ты, капитан Лефтрин, пожалуйста, отойди от стола, пока члены Совета будут изучать документы. Прежде у нас никогда не было причин жаловаться на тебя. Но мы желаем обсудить твое предположение относительно того, кем и с какой целью охотник Торкеф был нанят на работу. — Она бросила на Кандрала испытующий взгляд.
Лефтрин не сдвинулся с места, а лишь перевел глаза с Кандрала на Полск:
— На этот раз я не буду обращать внимания на оскорбления. Но если Совет затеет расследование, то следует помнить, что лжецы обычно подозрительнее честных людей. Что касается того, почему я приехал один, то я уже ответил на этот вопрос. Хранители решили остаться со своими драконами. Если бы я хотел обманным путем присвоить чужие деньги, то не стал бы говорить, что двое участников экспедиции погибли. Я бы сказал, что все живы, и получил бы также вознаграждение и за мертвецов. Имейте в виду, что я не отступлюсь, пока мне не выдадут полностью всю сумму, оговоренную в контракте, который был подписан и утвержден Советом торговцев Кассарика.
— Я не думаю, что с этим будут проблемы! — Полск опередила Кандрала, который снова открыл было рот, но потом все-таки захлопнул его.
Однако женщина в зеленом, сидевшая слева от Полск, резко спросила:
— А что насчет Элис Финбок, жены торговца из Удачного? Где она? И ее сопровождающий, Седрик Мельдар? Почему эти двое не вернулись?
— Торговец Свердин, эти вопросы нужно предлагать Совету для обсуждения подобающим образом! — упрекнула говорившую Полск. Ее щеки стали пунцовыми, она нервно взъерошила свои седые волосы.
Но Лефтрин не смотрел на нее. В упор глядя на Свердин, он пояснил:
— Элис Кинкаррон предпочла остаться с драконами. У меня было письмо к ее родным, и я его уже отправил. Что касается Седрика, то он, насколько я знаю, вообще не связан с Советом никаким договором, так что, полагаю, это не ваше дело. Однако на момент моего отъезда Мельдар был жив-здоров и, надеюсь, прекрасно себя чувствует и сейчас.
Свердин нимало не смутилась. Откинувшись на спинку стула и подняв острый подбородок, она заговорила, обращаясь к торговцу Полск:
— У нас нет доказательств, что хранители и впрямь выжили. Мы не знаем, что стало с драконами. Я думаю, мы должны воздержаться от выплат, пока этот человек не докажет, что все условия контракта действительно выполнены.
— По мне, так это самое разумное решение! — тут же поддержал ее торговец Кандрал.
Лефтрин внимательно оглядел всех членов Совета, подолгу задерживая взгляд на каждом. Кандрал уставился на свои ногти, в то время как Свердин покраснела и стала покачиваться вперед-назад, опираясь на стол. Полск явно пребывала в замешательстве.
— Капитан Лефтрин, я со своей стороны нисколько не сомневаюсь в твоей честности. Но поскольку два других члена Совета со мной не согласны, мы не можем выплатить тебе деньги, пока не получим более весомых доказательств.
Капитан молчал, стараясь не выдать свой гнев. Переговоры нужно проводить спокойно. Не опасно ли оставлять бумаги Совету? Он встретился с Полск взглядом. И примирительным тоном произнес:
— Я доверяю эти документы лично тебе, торговец Полск. Надеюсь, они будут в целости и сохранности. Пожалуйста, можешь тщательно изучить подписи и даты на этих доверенностях. Делайте, что хотите, с деньгами, причитающимися Грефту и Варкену. Не думаю, что вы должны Джессу хоть что-то: ведь он не только не выполнил свои обязательства, но еще и пытался убить драконов и их хранителей. Мне кажется, Совету следует хорошенько разобраться в том, кто рекомендовал отправить этого типа с хранителями. Если вы внимательно прочитаете мой договор, то увидите, что просто обязаны заплатить мне за честно сделанную работу. Вы знаете, где я пришвартовался, так что жду известий. А если вы не отдадите мне деньги, то даже не надейтесь узнать подробности о том, где сейчас находятся драконы и что именно мы там обнаружили.
Он повернулся спиной к Совету и, сделав вид, что только что заметил Малту Хупрус, низко ей поклонился:
— О, госпожа Старшая, у меня есть для тебя письмо от Элис Кинкаррон. И небольшой подарок, сувенир из Кельсингры.
— Так вы ее нашли? Неужели вы обнаружили город Старших? — Этот громкий возглас исходил от члена Совета, который до сих пор молчал, — мужчины с двойным подбородком и темными вьющимися волосами.
Лефтрин посмотрел на него, а потом обвел взглядом остальных и кивнул:
— Да, мы нашли Кельсингру. Но прежде, чем я расскажу еще хоть что-то, Совету следует решить, можно ли верить тому, что я говорю. Какой смысл понапрасну тратить время, если меня тут считают обманщиком.
Он повернулся к Старшим. Малта Хупрус встала. Рэйн тоже поднялся на ноги и застыл рядом с женой, не касаясь, но явно поддерживая ее. Лицо Малты светилось от радости, однако губы были твердо сжаты. Капитан с поклоном передал ей небольшой свиток и мешочек из ткани. Она приняла его своими длинными изящными руками, на которых алая чешуя смотрелась как перчатки из тончайшей змеиной кожи. Малта открыла мешочек и медленно извлекла оттуда плитку для облицовки камина, после чего взглянула на капитана и улыбнулась. Она высоко подняла руку, показывая находку Элис всем присутствующим.
Сквозь шум голосов Лефтрин крикнул ей:
— Если у тебя есть вопросы, я буду рад поговорить! Мы пришвартовались у причала Кассарика! Ты не пройдешь мимо, без труда найдешь Смоляного!
Малта в ответ молча кивнула. А Рэйн сказал:
— Мне стыдно за Совет. Я надеюсь, капитан, что ты знаешь: уж мы-то полностью тебе доверяем и не сомневаемся ни в одном твоем слове. В ближайшее время мы непременно тебя навестим. Но сейчас моя жена устала и нуждается в отдыхе.
— Как вам угодно, — согласился Лефтрин. — Ну а мне, полагаю, самое время откланяться.
— Капитан Лефтрин! Капитан Лефтрин! Но ты не можешь просто так взять и уйти! — Это кричал кудрявый торговец.
— Да неужели? Представь, очень даже могу. — Он повернулся к Совету спиной и вышел из зала.
Позади него многоголосый шум разговоров превратился в оглушительный гам.

Двадцать шестой день месяца Перемен, седьмой год Вольного союза торговцев 
Запись, сделанная в Учетной книге Детози, смотрительницей голубятни в Трехоге 

Сегодня утром на чердаке № 4 были обнаружены три мертвые голубки. Яйца, которые они высиживали, остыли в двух гнездах. Два уцелевших яйца из третьего гнезда удалось спасти и переложить под голубку с чердака № 6. Все голуби с чердака № 4 переведены на чердак № 7, специально для этого освобожденный и тщательно обеззараженный. Чердак № 4 будет разобран и сожжен, поскольку он уже в третий раз становится очагом эпидемии. 

Глава 10. Похищение

— Со мной все хорошо, — настаивала Малта. — Идем за Лефтрином и узнаем все в подробностях. Пока он только намекнул нам на то, что у них все получилось, и на то, что с ними произошло. Я очень устала и едва держусь на ногах, но не смогу успокоиться, пока все толком не выясню.
Рэйн озабоченно улыбался, глядя в обращенное к нему лицо жены. Вновь налетел порыв влажного ветра.
— Да ты же сама себе противоречишь: как ты можешь быть в порядке, если с ног валишься от усталости? Дорогая, давай я лучше провожу тебя домой, а потом отправлюсь в порт, найду там Смоляного и попрошу капитана навестить нас!
— Вот только не надо делать из меня какое-то хрупкое немощное существо. Я и сама способна вернуться домой, а ты немедленно иди к капитану, пока другие нас не опередили. Эта крошечная записка от Элис только раздразнила меня. Я должна узнать множество подробностей. Ну пожалуйста! — добавила она, увидев, что муж недовольно хмурится.
Они задержались в дверях Зала Торговцев, чтобы Малта прочитала письмо Элис, которое отдал ей Лефтрин.
Но в свете мерцающего на ветру фонаря разобрать крошечные буковки оказалось невозможно. Не в силах более ждать, Малта умоляла Рэйна немедленно отправиться вместе к капитану. Но сейчас, на полпути к дорожке, ведущей к лифту, она почувствовала себя слишком измотанной, чтобы идти дальше. Малта хотела поскорее вернуться в комнату, которую они сняли, а муж тем временем должен был отправиться к капитану.
Рэйн вздохнул:
— Эх, Малта! Вечно ты настаиваешь на своем! Ладно, иди домой и отдыхай. Не жди меня, ложись спать. Обещаю, что разбужу тебя, как только вернусь вместе с Лефтрином, и уж тогда можешь донимать его вопросами сколько хочешь!
— Ты у меня смотри! — предупредила она. — Не смей задерживаться, чтобы пропустить пару стаканчиков или увести капитана куда-нибудь прогуляться, потому что решишь, будто я сплю! Я узнаю все, что ты сделаешь, Рэйн Хупрус, и тогда тебе мало не покажется!
— Не сомневаюсь! — Он широко улыбнулся в ответ на ее угрозы и, протянув руку, поплотнее надвинул на голову жены капюшон.
А потом Рэйн ушел, как она и просила.

«Я не какое-то там хрупкое маленькое существо», — снова напомнила себе Малта. Когда приступ боли прошел, она постояла еще несколько секунд.
Вокруг нее бушевала недавно разразившаяся буря, а темнота словно бы стекала с листьев потоками дождя. До этого она была уверена, что без труда найдет дорогу к дому, где они сняли комнату, но теперь же, когда множество высохших веток, оплетенных мхом, срывало с деревьев и уносило прочь сильным ветром, молодая женщина призадумалась. Далеко над собой она видела на верхушках деревьев дома-корзинки, раскачивающиеся под натиском урагана. Если бы Малта находилась в Удачном, она просто пошла бы на огонек. Но в древесном городе вроде Кассарика все было не так просто: проходы напоминали паутину, прямых дорожек нигде не было. Путь к свету наверх мог привести ее к дому, расположенному на другой ветке, или вовсе закончиться обрывом, под которым далеко внизу виднелась лесная почва.
Малта огляделась, чтобы понять, куда она попала и каким образом умудрилась свернуть не в ту сторону. Для этого ей пришлось повернуться лицом к яростно дувшему ветру. Она прищурилась, защищая глаза от проливного дождя, но ничего утешительного не увидела. Лишь на дальнем конце моста, через который она только что перешла, стоял какой-то мужчина. Ветер швырнул ей в лицо еще больше дождевых струй, но фигура не сдвинулась с места. А может, это и не человек вовсе, а столб? Малта отвернулась и посмотрела на далекие огни — танцующие и дразнящие. Она замерзла и насквозь промокла. И боль в спине стала сильнее, становясь чем-то бо́льшим, превращаясь в спазмы. Неужели начинаются схватки? Да. Похоже, что ее ребенок надумал родиться прямо тут. На ветке дерева в проливной дождь… Ну и ну!
Малта вцепилась в перила, вонзая ногти в жесткое витое дерево, пытаясь не думать об ужасной боли, пронзающей ее тело. Сосредоточив внимание на сжатых руках, стиснула зубы и стояла так, пока спазмы не прошли, а потом склонилась под перилами, глотая воздух. Проклятая гордость! Много ли у нее шансов на благополучный исход, если роды начнутся прямо здесь и сейчас? Так неужели она допустит, чтобы ее ребенок погиб лишь потому, что ей не хочется обращаться за помощью к незнакомым людям? Разумеется, нет.
Малта набрала в легкие побольше воздуха и закричала:
— Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне!
Ветер и бесконечный шелест листьев унесли ее слова прочь.
— Спасите! — Она снова заплакала, громкие крики спровоцировали очередную схватку.
Бедная женщина вцепилась в перила еще сильнее и положила руку на живот. Ей не померещилось: ребенок опустился ниже, чем был несколько минут назад, он явно двигался наружу. Затаив дыхание, Малта переждала приступ боли и снова закричала. Но буря только крепчала, и ни единого человека больше не было видно в проходах между деревьями. И неудивительно: кому придет охота гулять в такую погоду?
Не обращая внимания на дождь, склеивший ресницы, Малта подняла голову. Становилось все темнее, огоньки гасли один за другим: люди в зимнее время рано ложатся спать.
Малта рассудила, что должна же дорожка, на которой она сейчас стоит, куда-то вести: к дому, магазину или хотя бы лестнице. Ей просто надо идти по ней — либо вперед, либо назад. Лучше вернуться обратно и постараться найти то место, где она свернула не туда. Ветер швырял ветки и листья ей в лицо, и Малта наклонилась, чтобы защититься. Но это не спасало от непогоды, ветер так и норовил столкнуть женщину с дорожки. Она решила идти туда, откуда пришла, и барабанить в первую попавшуюся дверь, пока ей не позволят войти: никто не сможет отказать рожающей женщине. Вцепившись в перила руками по обеим сторонам дорожки, Малта упрямо двигалась вперед.
«Ничего, — внушала она себе. — Все непременно образуется. А иначе просто и быть не может».

В поисках капитана Лефтрина Рэйн мчался по дорожке, постоянно поскальзываясь, бормоча себе под нос ругательства, выпрямляясь и спеша дальше. Напрасно он пошел на поводу у Малты, оставив ее одну. Даже сейчас Рэйн хотел вернуться, довести жену до дома, где они сняли жилье, и убедиться, что с ней все в порядке, прежде чем увидеться с капитаном. Малта не настаивала на том, чтобы пойти с ним, и это было тревожным знаком: видно, очень сильно устала и неважно себя чувствует. Рэйн бросил взгляд через плечо, но тщетно: в вихре из листьев, мусора и дождевых капель все равно ничего разглядеть было нельзя. Он обеими руками вытер мокрое от дождя лицо и заставил себя побежать дальше. Чем раньше он поговорит с Лефтрином, тем быстрее сможет вернуться к жене.
Веревочные мостики раскачивались от усиливающегося ветра. Рэйн двигался быстро, со сноровкой уроженца Дождевых чащоб, и все беспокоился о Малте: как та доберется до дома? Хотя она неплохо приспособилась к жизни на деревьях, но не так-то просто балансировать на дорожках среди ветвей с огромным животом.
«С ней все будет в порядке!» — строго сказал он себе, когда достиг площадки, где уже скопилась кучка людей. Не став дожидаться лифта, Рэйн начал нетерпеливо спускаться пешком вдоль длинной винтовой лестницы, обвивающей ствол огромного дерева.
Он окончательно промок и запыхался задолго до того, как добрался до подножия дерева. Вокруг не было ни души: буря и приближающаяся ночь загнали всех по домам. Рэйн надеялся, что в такую непогоду никто из членов Совета не отправился вслед за капитаном. Не хватало еще соперничать с другими людьми, добиваясь внимания Лефтрина. Рэйн надеялся уговорить капитана побеседовать с глазу на глаз с Малтой, которая во время заседания Совета набросала длинный список вопросов. Рэйн прекрасно знал характер жены, а потому был уверен: она не отпустит Лефтрина до тех пор, пока капитан не ответит на каждый из них.
Рэйн спешил во тьму, и его тень металась по неравномерно освещенной фонарями дорожке. Воды в реке сильно прибавилось, и плавучие причалы, удерживаемые толстыми тросами, поднялись вдоль свай, так что верхушки этих свай оказались почти вровень с головой Рэйна. Пришвартованные суда словно бы жаловались на ветер и проливной дождь, громко скрипя и ударяясь о края причалов, натягивая швартовы. Смоляной — длинный и широкий баркас, такой корабль мог пристать только с внешней стороны причала. Большинство фонарей, которые обычно освещали пристань, погасли, не выдержав напора дождя и ветра. Рэйн был вынужден замедлить шаг, пробираясь по трапам на причал.
Ему сопутствовала удача. Он прибыл как раз тогда, когда Лефтрин карабкался с причала на палубу своего корабля, а какой-то человек фонариком освещал ему путь:
— Капитан Лефтрин! Подожди, пожалуйста! Ты меня знаешь! Я Рэйн Хупрус! Мне нужно поговорить с тобой!
Ветер подхватил его слова и унес в сторону, но капитан остановился и, оглянувшись через плечо, громко крикнул в ответ:
— Иди за мной, и добро пожаловать на борт! Давай спрячемся от этой бури!
Рэйн не заставил себя упрашивать и охотно последовал любезному приглашению: перелез через фальшборт живого корабля и прошел за капитаном по палубе. На камбузе было тепло и уютно: посередине стоял большой стол со скамьями, а у дальней стены растекалось тепло из железной печурки. Связки лука и каких-то кореньев свисали со стропил, добавляя свои ароматы к пропахшему по́том помещению. Подвесные фонари горели желтым светом, а от плиты, где что-то варилось в большой кастрюле, исходил аппетитный запах. Женщина, встречавшая Лефтрина с фонарем, взяла плащ Рэйна и повесила его рядом с плащом капитана, с которого тоже стекали потоки воды.
— Горячего чаю? — предложил Лефтрин, и, несмотря на то что Малта настоятельно просила его не задерживаться, Рэйн благодарно кивнул.
Он с радостью отметил, что напиток уже заварен и дымится на столе в пузатом коричневом чайнике. Им тут же вручили две кружки, над которыми поднимался пар. Сквозь открытую дверь Рэйн видел внутреннюю часть кубрика с ярусами подвесных коек. На одной из них лежал здоровенный мускулистый матрос, почесывая грудь и зевая. Другой, помоложе, стройный и гибкий, как кошка, мгновенно проскользнул в дверь камбуза и занял место за столом.
Он с любопытством посмотрел на Рэйна, но затем перевел взгляд на Лефтрина и без всяких церемоний начал докладывать:
— Совет не прислал нам ни гроша, кэп. Но из лавки доставили все, что ты заказал, потому что там хорошо тебя знают и без колебаний отпустили нам товары в кредит. И…
— Спасибо, Хеннесси, но давай поговорим о делах потом. У нас гость.
Рэйн понял, что капитан намеренно перебил матроса, чтобы тот не сказал лишнего, пока Лефтрин не поймет, чего ожидать от гостя. Рэйн решил разыграть собственный козырь:
— У Хупрусов хорошая репутация, торговцы охотно идут нам навстречу — и здесь, в Кассарике, и в Трехоге. Я уверен, что наша семья будет счастлива помочь, капитан, раз уж Совет отнесся к тебе столь несправедливо. Тем более что мы ведь с тобой не чужаки, а дальние родичи.
Лефтрин посмотрел на него долгим взглядом:
— Вот уж не ожидал, что ты помнишь о нашем родстве!
Рэйн вытаращил глаза:
— Да брось, можно подумать, много мальчишек в наше время любили крутиться под ногами у мастеров, работающих с диводревом! А у тебя явно был талант! Если не ошибаюсь, твоя матушка даже пыталась уговорить отца, чтобы тот разрешил тебе стать плотником, вместо того чтобы наследовать Смоляного!
— Пустая болтовня. Я всегда любил этот корабль и боялся, что меня отдадут в ремесленники. Где бы я сейчас был, если б так сложилась жизнь? А тебя, помнится, с детства привлекали нераспиленные бревна диводрева? Вечно ты норовил удрать и отправиться на их поиски.
— Ну да, было дело, — улыбнулся Рэйн. — И вечно мне за это влетало.
— Все думали, что у тебя возникла слишком сильная связь с тем древним городом. Опасались, как бы ты там не утонул, как…
— …как мой отец, — спокойно договорил за Лефтрина Рэйн.
На камбузе повисла тишина. Женщина забрала со стола пустой чайник, чтобы вскипятить еще воды, и замерла, наблюдая за Рэйном. От него явно что-то скрывали. И он решил говорить откровенно, надеясь на откровенность в ответ:
— Но я не утонул. В городе меня манил не камень с его воспоминаниями, а драконица Тинталья, застрявшая в коконе диводрева, но живая и пробудившаяся. Она привязала меня к себе, приблизила, и я служил ей, как мог. Да, в общем-то, и до сих пор служу. Драконы — это как раз то, ради чего я сюда пришел. Я должен знать, капитан, что стало с драконами и их хранителями.
Лефтрин уселся ближе к печке и осторожно отхлебнул чая. Он задумчиво смотрел на гостя поверх края кружки, и Рэйн невольно задался вопросом: «Интересно, а кого видит во мне капитан? Может быть, урода, слишком сильно отмеченного и измененного Дождевыми чащобами? Или загадочного Старшего, легендарное почитаемое существо вроде тех, что построили древние города? Или просто дальнего родича, с которым изредка встречался в детстве?»
Рэйн выпрямился и позволил Лефтрину разглядывать его чешуйчатое лицо.
И вдруг поджарый рыжий кот с белыми «носочками» взлетел с палубы и приземлился на стол. Тихо переступая лапами, подошел ближе к Рэйну и уставился на него своими блестящими зелеными глазищами. Лефтрин замахал руками, пытаясь прогнать зверя, но тот не обратил на это абсолютно никакого внимания. Он ткнулся полосатой головой в сложенные на столешнице руки гостя и потребовал, чтобы его приласкали. Рэйн осторожно погладил кота и удивился, обнаружив, насколько мягкая у него шерстка.
И тут, словно доброжелательное отношение гостя к коту заставило его принять решение, Лефтрин наконец заговорил:
— А где Малта? Элис хотела, чтобы она все знала, поэтому и прислала со мной записку.
— Малта ждет ребенка и неважно себя чувствует. Я отправил ее домой, чтобы отдохнула. Еле-еле уговорил, да и то лишь с тем условием, что сам отправлюсь сюда и приведу тебя к нам. Малта ведь не успокоится, пока не получит ответы на все свои вопросы!
Рэйн достал из кармана лист мятой бумаги, на котором Малта во время заседания Совета наспех набросала вопросы. Он с сочувствием посмотрел на Лефтрина. И пояснил:
— Вот, целый список. И я так подозреваю, что этим дело не ограничится.
Однако, к его немалому удивлению, капитан в ответ расхохотался.
— Ох уж эти женщины с их извечным любопытством! — понимающе проговорил он сквозь смех. — А что, письма Элис Малте оказалось недостаточно?
Рэйн тоже улыбнулся и как-то сразу расслабился. Он взял кружку с дымящимся чаем и стал греть об нее руки.
— Да уж, насчет любопытства это ты верно подметил. Малта попыталась прочитать письмо, но не сумела разобрать такие крошечные буковки, света было маловато. А список вопросов она составила еще раньше, когда ты выступал в Совете. А у меня и вовсе не было ни малейшего шанса даже взглянуть на послание Элис, потому что жена сразу отправила меня сюда. Пожалуйста, пойдем со мной, очень прошу. Малта хочет поговорить с тобой как можно скорее.
Лефтрин поудобнее устроился на стуле и отпил еще чая.
— А может быть, лучше завтра? — проговорил он неохотно. — Я на ногах с самого рассвета, промок и продрог до костей. И мне нужно выслушать рапорты моих людей, которым я давал различные поручения.
Рэйн прекрасно понимал капитана. Но кто войдет в его положение? Если он не приведет Лефтрина к Малте сегодня, жена еще, чего доброго, попытается сама отправиться на корабль. С тех пор как хранители и драконы покинули Кассарик, Малта очень беспокоилась за их судьбу, о чем постоянно говорила Рэйну. Она всегда была умной женщиной, способной без труда отделить правду от вымысла и предсказать наиболее вероятный поворот событий. В Трехоге она могла заранее угадать, какие корабли вскоре прибудут и какие грузы они привезут домой, и ее прогнозы обычно оправдывались. И вот сейчас, когда Совет торговцев Кассарика практически выдворил драконов и их хранителей из города, Малта была уверена, что за этим кроется что-то еще.
— Они затеяли их не для того, чтобы найти убежище для драконов! — не раз говорила она ему. — И не с целью просто выгнать драконов из города, хотя наверняка многие члены Совета были бы очень рады от них избавиться. Содержание драконов обходилось недешево, они были очень опасны и вдобавок мешали раскопкам. Но тут есть еще какая-то причина, Рэйн, нечто скрытое. И очень зловещее, даже чудовищное, связанное с очень большими деньгами и, скорее всего, с нашими «друзьями»-калсидийцами…
— С чего ты это взяла? — допытывался Рэйн.
— Просто сложила обрывки множества разных слухов.
— Каких, например?
— Ну, к примеру, говорят, что один из охотников на все пойдет ради денег и вроде бы несколько лет назад даже убил для одного человека его родича, мешавшего тому получить наследство. Не может быть, чтобы в Совете не знали об этом. Возможно, охотник шантажом добился, чтобы его отправили с драконами. Или того хуже, кто-то из членов Совета сделал это намеренно, из корыстных побуждений, преследуя свою выгоду. Ох, Рэйн, разумеется, это только сплетни, незначительные мелочи. Но от них возникает тягостное чувство.
— А что еще тебя настораживает?
— Исчезновение Сельдена, уже давно от него нет никаких известий. Его последнее письмо показалось мне подделкой. И наконец, объясни мне: почему Тинталья так и не вернулась, чтобы увидеть, что стало с другими драконами? Как можно быть такой бессердечной по отношению к своим родичам? Неужели, найдя партнера и имея возможность обзавестись собственным потомством, она отказалась от этих драконов? Или с ней случилось что-то страшное? А может быть, герцог Калсиды послал за ней и ее супругом своих охотников?
— Не думай о плохом, дорогая! Сельден — умный и сильный юноша, он вполне способен о себе позаботиться. Откуда нам знать, может, он сейчас как раз вместе с Тинтальей. А не вернулась она, возможно, потому, что решила, будто ее помощь больше не нужна молодым сородичам, раз люди обещали заботиться о них?
Рэйн говорил жене слова утешения, но и сам понимал, что ситуация действительно выглядит довольно подозрительно. Ну почему Малта так зациклена на драконах? Да, Тинталья спасла жизнь им обоим и помогла обрести друг друга, — это правда. Но лишь после того, как неоднократно подвергала опасностям и мучениям. Так с какой стати они должны чувствовать себя хоть чем-то обязанными этой синей драконице? Иногда ему просто хотелось, чтобы все это, включая превращение их обоих в Старших, осталось в прошлом и они были бы самой обычной парой из Дождевых чащоб, любящими супругами, которые ждут первенца.
Лефтрин кашлянул, заставив Рэйна вздрогнуть. И тот, увидев усталость на лице капитана, почувствовал вину за то, что вынужден тащить его к себе. Но он же обещал Малте, что приведет капитана.
— Пожалуйста! — промолвил Рэйн, и это слово повисло в наступившей тишине.
Вдруг рядом кто-то кашлянул. Рэйн повернул голову и увидел молоденькую девушку, в упор смотрящую на капитана. Судя по грубой одежде, она была простым матросом, а черты ее лица свидетельствовали о родстве с Лефтрином. Наверное, дочь кого-то из его двоюродных братьев, решил Рэйн.
— Я могла бы заменить тебя, кэп, если ты устал, — предложила девушка. — Разумеется, я не знаю всего, что знаешь ты, но бьюсь об заклад, что смогу ответить на многие вопросы госпожи Старшей!
— О, даже так? — облегченно выдохнул Рэйн, обрадовавшись подобному повороту событий.
Но Лефтрин в ответ издал усталый стон:
— Ладно, я пойду сам. Подбери мне какую-нибудь одежду. Хотя… я в любом случае промокну насквозь, пока доберусь до места.
— А можно и мне тоже пойти? — с надеждой спросила девушка-матрос.
Лефтрин взглянул на Рэйна:
— Твоя супруга не будет против принять двух посетителей в столь поздний час?
— Нет-нет, Малта будет в восторге! — с благодарностью заверил его Рэйн, улыбнувшись девушке, которая лукаво подмигнула ему в ответ.
— Я возьму непромоканец, — радостно объявила она и бросилась одеваться.

Последнюю часть мостика Малта преодолела на четвереньках. Усиливающийся ветер опасно раскачивал его, а ограждающие канаты стали очень скользкими. Добравшись до платформы возле ствола дерева, которой заканчивалась дорожка, она наконец-то очутилась с подветренной стороны. Ей хотелось громко кричать и плакать от боли и отчаяния, но для этого не оставалось уже ни сил, ни времени…
— Ребенок вот-вот родится! — Малта произнесла это вслух, чтобы создать иллюзию того, что она не одинока в этот момент. Она плотнее завернулась в плащ и прислонилась спиной к дереву, пережидая очередную схватку. — Да, я дрожу, но не от страха, а от холода. Бояться нечего: испокон веку женщины рожали детей, и многие справлялись с этим в одиночку. Это совершенно нормальный и естественный процесс. Все будет в порядке. Я не боюсь. Мне просто холодно! — внушала себе Малта. Она сжала зубы, сдерживая рыдания. — Я смогу, надо справиться во что бы то ни стало. Я должна это сделать. И я это сделаю!
Она гнала от себя мысли о том, что отличается от любой нормальной женщины, ведь последствия изменений, произошедших с ее телом по мере превращения в Старшую, непредсказуемы. Слезы жгли Малте глаза, когда она невольно вспоминала рассказы о других женщинах, сильно отмеченных Дождевыми чащобами, — тех, которые погибли при родах. Но такого не должно случиться с ней. Ведь в ее ситуации изменения вызваны связью с драконицей, а не случайными воздействиями. Ее тело справится.
Малта подняла голову и безнадежно огляделась. Наступила ночь, и большинство местных жителей уже погасили свет и легли спать. Правда, кое-где еще можно было заметить огоньки, но в такой дождь и ветер добраться до них ей точно не под силу. Холодными руками Малта задрала белую тунику, которую носила под плащом, нащупала застежку брюк, расстегнула ее, и брюки свободно упали к щиколоткам. Она уже не думала ни о ветре, ни о своем достоинстве. Свернув снятые брюки, Малта засунула их под тунику: если ее дитя родится прямо тут, у нее будет хоть что-то сухое и теплое, во что можно будет его укутать.
Новая схватка прошла по ее телу, и на этот раз она почувствовала, как мышцы пресса выталкивают ребенка наружу. Когда схватка прекратилась и она смогла вздохнуть, то решила сделать последнюю попытку:
— Помогите! Пожалуйста! Хоть кто-нибудь, помогите мне!
И вдруг от окутывающих ее теней отделилась и шагнула вперед какая-то фигура. Все произошло так внезапно, что Малта вскрикнула от испуга. В тусклом свете далекого фонаря она разглядела мужчину в длинном плаще. Но вот его шагов она не слышала — ни до того, как закричала, ни после… Как долго он стоял здесь, наблюдая за ней? Да не все ли равно, сейчас не до соблюдения приличий, надо думать совсем о другом.
— Пожалуйста, пожалуйста, помогите мне добраться до укрытия! Я беременна… У меня уже начались схватки, и я вот-вот рожу!
Человек присел на корточки рядом с ней. В глубокой тени капюшона рассмотреть его лицо было невозможно.
— Ты женщина-Старшая, драконья женщина, да? — В его речи явственно звучал какой-то акцент. Калсидиец? Возможно. Скорее всего, он один из бывших рабов.
— Да, я Старшая, меня зовут Малта Хупрус. Если ты мне поможешь, мои родные щедро вознаградят тебя за это.
— Ну, тогда пойдем!
Не обращая внимания на ее мучения, мужчина схватил Малту за плечо и попытался поднять. Она застонала и, чуть не упав, все-таки сумела выпрямиться и встать на ноги.
— Подожди. Я не могу.
— Если ты встала, то пойдем скорее со мной. В безопасное место, недалеко отсюда. Ну же, пошевеливайся.
Ужасно с его стороны было требовать, чтобы она быстро шла, и уж тем более грубо тащить ее за руку. Но больше помощи ждать было неоткуда. И не важно, был ли ее невольный спаситель просто глуп или не понимал, что с ней происходит. Пусть он только доведет ее до какого-нибудь жилья, а там уж наверняка можно будет послать за лекарем или хотя бы найти женщину, способную ей помочь. Малта попыталась опереться на незнакомца, но тот отстранился. Было ли это вызвано отвращением к человеку, измененному Дождевыми чащобами, или просто нежеланием мужчины находиться рядом с рожающей женщиной? Да не все ли равно? Она неловко последовала за ним обратно по качающемуся мостику и осторожно перебралась на следующий, еще более шаткий и ненадежный.
— Куда мы идем? — задыхаясь, спросила Малта.
— В гостиницу. Ну же, давай скорее. — Он все настойчивее тянул ее за руку.
Она выдернула руку и опустилась на колени, пережидая новую схватку. Он молча стоял над ней. Внезапно Малта кое-что сообразила и ахнула:
— Но в Кассарике нет гостиниц… А только…
— Ну да, у меня комната при борделе. Бордель, гостиница — какая разница. Главное, что там тепло, сухо, ты будешь в безопасности и сможешь спокойно родить. Уж всяко лучше, чем произвести ребенка на свет прямо здесь, под проливным дождем…
Вот с этим она была согласна. Но, несмотря на отчаянное положение, в котором оказалась Малта, этот человек нравился ей все меньше и меньше. Надо же, бордель. Ну, по крайней мере, там есть женщины, и, вполне вероятно, среди них имеются и те, что обладают необходимым ей сейчас опытом. Она позволила снова взять себя за руку и шатаясь встала:
— Далеко еще?
— Через два моста! — сказал он, и Малта кивнула.
Ровно на два моста больше, чем она может пройти. Но деваться некуда.
Она перевела дыхание и решительно стиснула зубы:
— Веди!

То ли Лефтрин вообще отличался медлительностью, то ли был просто вымотан до предела, но сейчас он явно не торопился. Допив свой чай, капитан надолго исчез, чтобы переодеться в сухое, причем в новом наряде он выглядел еще большим оборванцем, чем прежде. Тут до Рэйна начало доходить, насколько тяжелым было их путешествие. Он от души сочувствовал капитану и команде Смоляного, однако в первую очередь все-таки должен был выполнить обещание, которое дал Малте. Девушка-матрос Скелли, оказавшаяся племянницей Лефтрина, уже давно собралась и была готова к ночным приключениям на берегу, в отличие от своего дядюшки. Капитан медленно оделся, затем одолжил вязаную шапку и непромоканец у кого-то из членов команды и только потом объявил, что можно идти.
Рэйн, спешивший поскорее попасть в город, нетерпеливо дернул за шнур колокольчика, которым вызывали лифтера. Однако понадобилось проделать это не меньше десяти раз, поскольку не было никаких признаков того, что механизм движется вниз. Хмурый мужчина, опустивший наконец корзину, был очень недоволен тем, что ему пришлось выйти из укрытия в такую ненастную ночь, но Рэйн щедро заплатил ему, взяв с лифтера обещание, что тот будет на месте и доставит Лефтрина и Скелли обратно в порт, когда они захотят вернуться.
Рэйн никогда не любил лифты; он предпочитал ходить пешком, дабы избежать раскачивания, от которого его начинало тошнить, а также непредсказуемых заминок и остановок во время пути. Сейчас оставалось только положиться на судьбу и надеяться, что шкивы и приводные ремни содержатся в порядке. Ни Лефтрин, ни Скелли не проронили ни слова: капитан невозмутимо кутался в свой водонепроницаемый плащ, а его племянница с интересом вглядывалась в темноту, как будто любуясь каждой мелочью. Рэйн был рад, что девушка пошла с ними: он подозревал, что Малта узнает больше от нее, чем расспрашивая сдержанного Лефтрина.
Как только лифт остановился, он стремительно убрал страховочную сеть.
— Сюда, — сказал Рэйн, выходя наружу, и его спутники последовали за ним. — К сожалению, тут очень темно. Кассарик — молодой город, и в нем мало съемного жилья, пока еще совсем нет гостиниц и таверн, которые может предложить путешественникам Трехог. Так что нам с Малтой особо выбирать не приходилось. Осторожно, здесь канаты почему-то натянули ниже, чем следует. Перейдем этот мост, потом поворот вокруг столба, через несколько шагов еще один мостик — и мы на месте. И позвольте поблагодарить вас обоих за то, что согласились пойти со мной. Очень вам признателен.
Они приблизились к дому, где супруги Хупрус снимали комнату, и Рэйн, увидев темные окна, нахмурился. Если Малта уже легла спать, то ему будет крайне неудобно перед этими двумя людьми, которых он притащил сюда в такую непогоду. С другой стороны, если усталость пересилила любопытство, то, видно, жена совсем уж выбилась из сил и плохо себя чувствует.
Толкнув хлипкую дверь, Рэйн поспешно шагнул внутрь.
— Малта? — тихо сказал он в темноту. — Малта, я привел тебе капитана Лефтрина!
Его слова повисли в воздухе, когда он ощутил в комнате пустоту. Рэйн никому не мог бы объяснить, каким образом он это почувствовал. Он просто знал, что Малты тут нет и не было с тех пор, как они днем вместе ушли. Рэйн подошел к столу и провел кончиками пальцев по лежащей там полоске джидзина. Металл ответил на его прикосновение, испуская призрачный свет, голубоватый, но достаточно яркий. Он осветил комнату: Малты нигде не было. Рэйн похолодел от страшного предчувствия, однако произнес обманчиво спокойным голосом:
— Что-то случилось. Жены нет дома, и непохоже, что она вообще здесь появлялась.
Камин в этой комнате был немногим больше глиняного блюдца. Рэйн нашел пару тлеющих углей, зажег лампу и внимательно осмотрел помещение. Да, так и есть: Малта не возвращалась сюда после заседания Совета. Все было точно так же, как они оставили, когда в спешке уходили.
Лефтрин и Скелли стояли в дверях. У него не было времени на любезности.
— Простите. Мне надо найти Малту. Она чувствовала себя очень усталой, когда мы расстались, но обещала, что отправится прямиком сюда. Она… у нее спина болела. Ребенок… живот слишком большой…
— Мы пойдем с тобой, — живо откликнулась девушка. — Где ты видел свою жену в последний раз?
— Возле Зала Торговцев.
— Тогда оттуда мы и начнем поиски.

Незнакомец привел Малту к себе в комнату. Схватки вновь настигли ее прямо на пороге борделя. Она пересилила себя, войдя в дверь, и сразу прислонилась к стене; ей хотелось скорчиться и не двигаться, пока боль не прекратится. Вместо этого он схватил ее за руку и потащил через маленькую пустую гостиную в очень неопрятную спальню. Тут пахло мужским потом и несвежей едой. Стул был похоронен под кучей беспорядочно сваленной одежды. На узкой незаправленной кровати из-под скомканного постельного белья проглядывал грязный, весь в пятнах, матрац. На полу у двери стояло блюдце с отколотым краем. Муравьи сосредоточенно исследовали корку хлеба на нем, а также валявшиеся рядом кувшин и липкие столовые приборы. Единственный свет исходил от почти погасшего огня в глиняном очаге. В нескольких корзинах возле двери хранились личные вещи постояльца. Она увидела мокрый ботинок и грязный носок. Мужчина толкнул ее снова.
Малта пошатнулась, схватилась за край низкого столика и наклонилась, держась за него.
— Пожалуйста, позови женщину! — отчаянно попросила она. — Кого-нибудь, кто может помочь при родах. НЕМЕДЛЕННО!
Он некоторое время смотрел на нее. Потом бросил:
— Здесь безопасно. Я сейчас вернусь. — И ушел.
Когда дверь за ним закрылась, комната погрузилась в полумрак. Где-то поблизости рассмеялась женщина, какой-то пьяный удивленно вскрикнул.
Малта, тяжело дыша, опустилась на пол. Только она перевела дыхание, как вновь начались схватки. Малта скорчилась от боли, и тихий стон сорвался с ее губ.
— Все будет хорошо! Пожалуйста, помоги мне! — Она и сама не знала, к кому обращается — к Са или к своему ребенку.
Боль еще дважды накатывала и проходила, прежде чем она услышала, что дверь снова открылась. Каждый раз, когда ее отпускало, Малта обещала себе, что сейчас встанет, выйдет из комнаты и отправится за помощью. Но схватки возобновлялись, прежде чем она успевала толком отдышаться. Малта понятия не имела, сколько времени прошло. Казалось, что боль длится бесконечно.
— Помогите! — выдохнула она и, подняв глаза, увидела, что этот глупец вместо женщины привел с собой еще одного мужчину, от которого наверняка тоже не будет пользы. Она уставилась на них снизу вверх и в отчаянии прошипела: — Повитуха, мне нужна повитуха!
Но эти двое не обратили на ее слова никакого внимания. Человек, который встретил Малту на мосту, пересек маленькую комнату, обходя женщину на полу, чуть ли не перешагнув через нее. Он взял дешевую желтую свечу в простеньком подсвечнике, запалил ее от огня в очаге, а затем зажег еще несколько свечей, так что бо́льшая часть помещения осветилась. После чего отступил и с довольным видом указал на Малту:
— Видишь, Бегасти? Я прав, не так ли?
— Это она, — кивнул второй. Когда он наклонился, чтобы всмотреться в нее, от него резко пахнуло пряностями. Он был одет богаче, чем тот, который притащил ее в бордель, и в его речи сильнее чувствовался калсидийский акцент. — Но… что с ней? Зачем ты привел ее сюда? У нас будут неприятности, Арих! Многие жители Дождевых чащоб почитают ее.
— Ага, и столь же многие презирают! Говорят, что она и ее муж слишком уж высокого мнения о себе, что происхождение, сила и красота настолько вскружили этой дамочке голову, что она вообразила себя королевой. — Он рассмеялся. — Сейчас она не выглядит столь царственной!
Малта не слишком вникала в их слова. Она плохо соображала от боли и вообще сейчас могла думать лишь об одном. С трудом переведя дух, она приказала им:
— Немедленно найдите женщину, которая мне поможет!
Человек по имени Бегасти покачал головой:
— Лишний шум нам ни к чему. Как думаешь, может, стоит вставить ей кляп? Я слышал, как кричат женщины, когда рожают. И очень плохо, что мы оба сейчас здесь, в этой комнате. Это опасно. Нас не должны видеть вместе, нам не следует привлекать к себе внимание.
Но второй беспечно пожал плечами:
— По ночам тут шумно, даже когда нет бури. Посетители борделя вечно вопят, кричат и даже орут во всю глотку. Никто не станет проверять, в чем дело.
Малта тяжело дышала и пыталась думать. Все как-то странно и неправильно. Эти двое явно не собираются помогать ей, они ее даже не слушают. Почему тогда этот человек сделал вид, что хочет проявить сострадание, с какой стати притащил ее сюда?
Казалось, что разгадка где-то рядом, но тут новая схватка полностью лишила ее возможности думать. Когда боль отступила, Малта знала, что у нее есть пара минут, чтобы собраться с мыслями, попытаться понять, что же происходит. Она попробовала рассуждать логически. Эти двое говорят с сильным калсидийским акцентом, однако татуировок на лице ни у того ни у другого не оказалось. Значит, они не беглые рабы, перебравшиеся сюда во время войны. А кто же они тогда? И вдруг, когда боль снова навалилась на Малту, а двое мужчин лениво наблюдали за ее страданиями, все части головоломки разом встали на место. Ответ оказался простым и очевидным: это шпионы, те самые, о которых говорил капитан Лефтрин на заседании Совета. Алчные калсидийцы добрались и до Дождевых чащоб, для этих негодяев нет ничего святого. Это они стояли за охотником Джессом, поручив ему ради наживы убить дракона. Ну конечно. А она, совершенно беспомощная сейчас, полностью в их власти. Но какую цель преследуют эти люди? Что они хотят сделать с роженицей?
И тут, словно бы подслушав мысли Малты, один из них задал другому вопрос:
— Зачем ты притащил ее сюда, Арих? Эта женщина хорошо известна в Дождевых чащобах и отличается слишком необычной внешностью, чтобы можно было держать ее дома как рабыню. И нам сейчас не до того, чтобы затевать историю с выкупом! Мы же договорились, что будем невидимыми, постараемся как можно скорее получить то, что нам нужно, а потом покинем это богом забытое место!
Арих самодовольно улыбался. Мысли Малты метались, она старалась не стонать, пока ее ребенок рвался наружу. Роды — один из самых интимных моментов в жизни женщины, и вот она как на грех оказалась сейчас одна, абсолютно беспомощная, на заплеванном полу борделя, лишенная помощи мужа и повитухи, а два мерзких калсидийских шпиона насмехаются над ней. Она чувствовала, что под просторной туникой ребенок уже вот-вот родится. Неужели ему предстоит появиться на свет в таком ужасном месте? Малте отчаянно хотелось уползти подальше от этих людей, найти укрытие, хотя бы в углу комнаты. Она задыхалась, пытаясь не стонать, стараясь скрыть от них происходящее. И тут она услышала совсем уж страшные вещи.
— Бегасти, — снисходительно ответил Арих, — ты смотришь, но не видишь. Эта женщина вся в чешуе, словно дракон. И ребенок, который у нее появится, скорее всего, будет таким же. Она заблудилась сегодня на мостах, случайно встретила меня и умоляла о помощи. Никто не в курсе, что она здесь, и никто, кроме нас с тобой, никогда не узнает, что с ней стало. Ты удивлен, зачем она мне понадобилась? Ради чешуйчатой плоти, друг мой. Думаешь, кто-то имеет представление, как выглядит вылупившийся из яйца дракон? Если отрезать ей голову, руки, ноги… ну и младенцу тоже отчекрыжить все человеческие части тела — то что у нас останется? Именно то, что герцог и приказал доставить! Плоть дракона, из которой придворные лекари приготовят чудесное снадобье!
— Но… но это же на самом деле вовсе не дракон! Целители сделают лекарство, а оно не поможет! Нас казнят, если обман вскроется.
— Никто нас не разоблачит, потому что никто, кроме тебя и меня, не будет знать правду! Мы привезем необходимый товар, и наши семьи вернутся к нам. И у нас хотя бы появится шанс сбежать, пока лекари будут драться за право создать эликсир, который продлит жизнь герцога. Думаешь, нашим родным в Калсиде сладко приходится, пока мы здесь пытаемся убить драконов, хотя даже понятия не имеем, где их искать? Нет. Ты же знаешь герцога! За каждый крошечный укол боли он отыграется на наших наследниках. Он в отчаянии, умирающий старик, который отказывается поверить, что его время на исходе. Да он ни перед чем не остановится ради продления своей жизни!
Ребенок, новорожденный младенец уже лежал между ногами матери. Теплый, мокрый и неподвижный, абсолютно неподвижный и подозрительно тихий. Малта неглубоко дышала, боясь лишний раз пошевелиться. Мужчины кричали друг на друга, но ей было все равно. Она обязана сохранять спокойствие, ничем не выдавая того, что ее ребенок уже здесь и страшно уязвим, а также то, что он мог родиться мертвым. Малта знала, что обязана сама позаботиться о судьбе их обоих; никто сейчас не придет к ним на помощь. Ее длинная свободная туника полностью скрывала малыша. Малта должна терпеливо ждать, даже не зная, жив ли ребеночек, пока не выйдет послед. А затем собраться с силами и придумать, как спасти свое дитя от этих страшных людей. Он был таким тихим: ни плача, ни вопля. В порядке ли он? Она даже не могла взглянуть на него — нет, не сейчас. Малта внезапно замерзла после столь долгого напряжения сил. Она содрогнулась от холода, и слова калсидийцев снова вторглись в ее сознание.
— Ты подбиваешь меня на предательство! — Бегасти был ошеломлен и затравленно оглядывался по сторонам, словно бы ожидая, что по углам комнаты притаились свидетели. — Это же очень рискованно!
— Да нет никакого риска, старый ты дурень! Это наш единственный шанс. Драконы исчезли не пойми куда, нам теперь до них не добраться! Думаешь, герцог примет во внимание, что мы сделали все, что смогли? Думаешь, он простит нам неудачу? Да как бы не так! Все заплатят за наш провал болью и смертью. Он просто не оставил нам выбора. Мы обманем его и постараемся сбежать вместе со своими наследниками. Даже если у нас не получится, мы в любом случае ничего не теряем: хуже, чем если мы вернемся домой с пустыми руками, уж точно не будет. Лично я просто не вижу иного выхода. Удача улыбнулась нам! Мы не можем упустить свой единственный шанс!
Внезапно они оба посмотрели на Малту. Та буквально сложилась пополам и издала долгий протяжной крик.
— Приведите повитуху! — Она задыхалась. — Долго еще ждать? Почему вы медлите? Приведите скорее женщину, которая мне поможет, или я умру! — Малта задергалась и почувствовала между бедрами тепло детского тельца. Теплый, он теплый! Значит, младенец должен быть живым! Но почему такой неподвижный, такой тихий? Она не смела даже взглянуть на него, ведь если мужчины узнают, что ребенок уже родился, то сразу отнимут его. И убьют, если только он еще жив.
Бегасти пожал плечами:
— Давай подумаем, как лучше перевезти товар. Полагаю, нам понадобятся уксус и соль. Маринад сохранит плоть и, пожалуй, придаст ей более убедительный вид. Я думаю, лучше всего подойдет маленький бочонок, чтобы никто не видел, что внутри.
— Хорошо, завтра я…
Бегасти покачал головой:
— Нет. Не завтра. Нам нужно разобраться со всем этим сегодня, а утром нанять корабль. Думаешь, никто не заметит, что эта женщина пропала? Да к завтрашнему дню ее будут искать повсюду. Мы должны законсервировать чешуйчатую плоть, избавиться от того, что осталось, и исчезнуть.
— Давай рассуждать разумно! — возразил ему товарищ. — Где я найду необходимое в такой час? Да все лавки уже давно закрыты!
Бегасти наградил его презрительной ухмылкой. Он повернулся спиной к Ариху и начал копаться в одной из корзин около двери.
— И ты собираешься ждать завтрашнего утра, чтобы отправиться за покупками, а потом вернешься сюда, чтобы довершить дело? Не будь дураком. Немедленно принеси все, что нужно, раздобудь где угодно. А затем посети нашего дорогого друга, торговца Кандрала. Скажи, чтобы он завтра устроил тебя на быстроходный корабль, идущий вниз по реке, да чтобы там непременно имелась отдельная каюта. Но только не говори, что я еду с тобой. Пусть думает, что я остался в Кассарике и ему по-прежнему угрожает опасность. К тому времени, когда Кандрал поймет, что мы исчезли, будет уже поздно на нас доносить.
Арих недовольно покачал головой. И поинтересовался:
— А пока я буду рисковать, чем займешься ты сам?
Боковым зрением Малта увидела, как Бегасти склонил голову в ее сторону.
— Готовить товар к отправке, — произнес он решительно, и у Ариха хватило совести побледнеть.
— Я ушел, — произнес он и поспешно направился к двери.
— Ты храбр, как кролик, — с презрением сказал ему Бегасти. — Смотри, чтобы твоя часть работы была выполнена полностью и быстро. У нас много дел, с которыми нужно управиться до рассвета.
Теперь и ребенок, и послед вышли из ее тела, но до сих пор дитя не издало ни звука. Малта накрыла его коленями, защищая, и продолжала кричать и стонать так, как будто родовые муки еще не закончились. Мужчины не обращали на нее никакого внимания. Арих сердито натянул свой плащ с капюшоном и ушел. Малта осторожно вытащила подол туники из-под неподвижного младенца, чтобы, когда встанет, не уронить его на пол. Она пыталась не думать о том, что ее драгоценный малыш, все еще мокрый после родов, лежит на грязном полу в борделе. Повернув голову в сторону, она застонала и прикинула расстояние до кухонного ножа, который валялся на полу около тарелки и опрокинутого кувшина.
Она выжидала слишком долго.
— Хватит уже шуметь, пора заткнуться, — сказал Бегасти.
Вздрогнув от его ледяного тона, Малта подняла глаза и увидела, что калсидиец буквально навис над ней. В руках у него была тонкая удавка. Шнурок от ботинка? Она встретилась с ним взглядом и увидела там одновременно и решимость, и отвращение к тому, что этот человек собирался сделать.
Малта подняла ноги и резко распрямила их, ударив Бегасти в живот. Он зашатался и отступил назад. Она перекатилась в сторону от ребенка и схватила в одну руку нож, а в другую — липкий кувшин. Калсидиец уже восстановил равновесие и теперь двигался на нее. Она с размаху кинула в противника кувшин, тот угодил ему в челюсть и разбился. Затем она наугад ударила ножом.
Это оружие не было предназначено для убийства: самый обычный кухонный нож с коротким лезвием, причем не слишком острый. Он скользнул по жилету Бегасти, не проткнув его. Малта навалилась на нож всем весом, и как раз в тот момент, когда калсидиец с проклятиями схватил ее за запястье, скользящий кончик ножа нашел незащищенное горло врага и погрузился в него. Малта с силой подергала ножом вперед-назад и ужаснулась, почувствовав, как горячая густая кровь хлынула ей на пальцы. И в то же время ей захотелось полностью отрезать противнику голову.
Бегасти отчаянно замахал руками, а его яростные проклятия внезапно сменились невразумительными угрозами. Он с силой толкнул Малту, так что женщина отлетела к стене. Руки калсидийца нашли застрявший в шее нож и вытащили его, с грохотом уронив на пол. Кровь фонтаном забила из раны.
Малта закричала и в ужасе отшатнулась. Но уже в следующее мгновение она прыгнула вперед, чтобы схватить ребенка и отнести его в безопасное место: Бегасти по кругу ковылял по комнате. Калсидиец рухнул на колени, обеими руками держась за горло, пытаясь заткнуть рану, однако кровь вовсю сочилась между его толстыми пальцами. Он смотрел на нее, изумленно открыв глаза и рот. А потом попытался что-то прохрипеть, и кровь хлынула из губ, заливая его заросший волосами подбородок. Бегасти медленно завалился на бок. Его руки все еще сжимали горло, а ноги конвульсивно дергались. Малта отошла от него подальше, прижимая ребенка к груди; пуповина, соединенная с последом, болталась у нее вокруг запястья.
Малта наконец-то посмотрела вниз, впервые бросив взгляд на свое дитя. Мальчик. У нее родился сын. Но с ее губ тут же сорвался вопль отчаяния.
Вот чем закончились все ее мечты о том, как она возьмет на руки пухленького хорошенького младенца, завернутого в чистые пеленки. Ее сын родился в борделе, к мокрой щечке прилипла грязь с пола. А какой худенький и слабенький, едва шевелится. Его крошечные ручки были не пухлыми, а костлявыми, а ногти имели зеленоватый оттенок. У него уже были чешуя на черепе и полоска на затылке. Глаза Рэйна, но только темно-синие, смотрели прямо на нее. Ротик малыша был открыт, но мать не была уверена, что он дышит.
— Ах, детка! — воскликнула Малта, и в ее тихом голосе одновременно прозвучали извинения и страх. Ноги у нее подкосились, и она опустилась на пол, пристроив малыша на коленях. — Я не знаю, как это сделать. Я вообще не понимаю, что я делаю! — И она зарыдала.
Нож лежал рядом с ней на полу, но он был в крови калсидийца. Малта не могла даже дотронуться до него, а уж тем более перерезать им пуповину. Она вспомнила про скомканные брюки и вытащила их из кармана туники. Она завернула в них ребенка, обвязав вокруг него штанину и пристроив туда же пуповину и послед.
— Это все какое-то чудовищное недоразумение! — виновато сказала она сыну. — Все должно было быть совершенно иначе, малыш. Прости меня, что так получилось!
Внезапно он испустил вопль, как бы соглашаясь с матерью. Это был жалкий писк, одинокий и слабый, но Малта громко рассмеялась, радуясь тому, что он может издавать хотя бы такие звуки. А куда же подевался ее плащ? Она не могла вспомнить, когда снимала его, но он обнаружился на полу, промокший от крови — ее собственной и калсидийца. Великолепный плащ Старших был весь испачкан. Ну и наплевать.
И тут Бегасти вдруг застонал — тихо, протяжно. Малта испуганно попятилась и, шатаясь, уперлась в стену. Стон прекратился. Неужели она убила человека?
«Все потом, — одернула себя Малта. — Сейчас нет времени думать ни о чем, кроме собственного спасения. Когда второй калсидиец вернется, он не должен найти нас здесь».
Малте трудно было надеть плащ, продолжая держать ребенка, но она не хотела ни на миг выпускать его из рук. Она открыла дверь и проскользнула в небольшую гостиную, через которую уже проходила ранее. Сейчас, посреди ночи, тут было пусто. Малта не услышала ни единого звука: похоже, все — и шлюхи, и посетители борделя — уже спали. Сил у бедной женщины почти совсем не осталось, она чувствовала себя вымотанной до предела, морально и физически. Надо уходить. Но далеко ли она доберется в таком состоянии?
Может быть, постучаться в двери борделя? Попросить помощи? Нет. Нельзя доверять тем, кто сознательно приютил в Дождевых чащобах калсидийцев. Даже если эти люди сперва и посочувствуют ей, то потом, когда Арих вернется, они, скорее всего, отдадут ему Малту, уступят из страха или из корыстных соображений.
Она решительно открыла дверь и вынесла своего новорожденного сына в темноту ночи, где вовсю бушевала буря.

Двадцать шестой день месяца Перемен, седьмой год Вольного союза торговцев 
От Рейала, выполняющего обязанности смотрителя голубятни в Удачном, — Детози, смотрительнице голубятни в Трехоге 

Дорогие Детози и Эрек! 
Как странно посылать вам это письмо кораблем вместо голубиной почты, но наша гильдия запретила летать почти всем птицам вплоть до окончания эпидемии. Тех, которые еще могут передвигаться, мы бережем для самых срочных сообщений. Я слышал, что наше начальство якобы заказало много голубей в Джамелии, но, даже если их и впрямь нам оттуда пришлют, пройдут месяцы, прежде чем установятся гнездящиеся пары, а птицы запомнят, что теперь им надо возвращаться сюда, а не домой, в Джамелию. Да и вообще, вряд ли джамелийские голуби могут сравниться с нашими, которых мы разводили под руководством Эрека. 
Я искренне скорблю из-за гибели птиц, поскольку, помимо всего прочего, считаю их своими маленькими друзьями. У меня сохранились только две пары племенных голубей. Я изолировал каждую из них по отдельности и не позволяю другим смотрителям приносить птицам корм и воду или чистить клетки. Как только они отложат яйца и молодняк оперится, я буду кормить их с рук в надежде сохранить как можно больше здорового потомства. Я надеюсь, что вы смогли спасти хоть несколько элитных особей; тут нужна предельная осторожность. 
Мне сказали, что письмо будет доставлено быстро, на так называемом «несокрушимом» (то есть непроницаемом для едкой речной воды) корабле. Я чуть не рассмеялся, когда это услышал. Эти люди даже понятия не имеют, что такое быстрая пересылка! Ничто и никогда не заменит наших птиц. 
Думаю, что к тому времени, когда вы получите это письмо, свадьба уже состоится. Хотел бы я сейчас быть с вами, в Трехоге! 
Рейал 

Глава 11. Полет

Как жизнь могла настолько быстро измениться в худшую сторону? Ведь еще совсем недавно все было замечательно: Синтара летала, она охотилась и убивала, а потом спала — глубоко и сладко, чуть ли не впервые в жизни уснув с полным желудком. А пробудившись, драконица поняла, что слегка замерзла, и сразу снова подумала об охоте. Синтара встала, потянулась и наконец-то почувствовала, что она не только королева драконов, но и истинная Повелительница Трех Стихий — земли, воды и воздуха.
Она тщательно обнюхала все вокруг, места своего пиршества, желая удостовериться, что не оставила ни одного кусочка. Нет, ничего. Подойдя к крутому склону каменистой гряды, она посмотрела вниз. Спускаться пешком придется очень и очень долго. Синтара решительно подавила возникшие было в сердце сомнения. Она добралась сюда по воздуху, так что и обратно тоже полетит. Обратно? Но с какой стати ей вообще возвращаться? — внезапно удивилась она. Назад, к жалкому стаду наземных драконов, убогому убежищу и нерадивой хранительнице, которая с превеликим трудом могла удовлетворять лишь самые основные ее потребности? Нет, пожалуй, Синтаре там взять абсолютно нечего. Теперь, когда она может летать и самостоятельно охотиться, пришло время покинуть это холодное место и отправиться в теплые края, к раскаленным пескам, о которых она мечтала с тех пор, как появилась из своего кокона. И там жить, как подобает дракону.
И для начала Синтара прыгнула, сильно оттолкнувшись от скалы. Делая мощные взмахи, она взлетела навстречу сильным потокам воздуха и поймала ветер. Крылья драконицы широко раскрылись, и она позволила им поднимать себя все выше и выше. Высота и свобода опьянили ее. Сделав глубокий вдох, она бросила вызов подступающему вечеру. «Синтара!» — взревела она и обрадовалась тому, что не слышит ответа.
Синтара сделала широкий круг над рекой, пробуя на вкус и запах все, что приносил ей ветер. Первые звезды уже начали появляться в темнеющем небе; их вид отрезвил ее.
Драконы — создания дня и света. Они не летают ночью по доброй воле. Нужно найти надежное убежище от холода ночи и надвигающегося дождя. И еще Синтара поняла, что ей следует выбрать место, откуда можно будет легко взлететь. Подняться в воздух с горной гряды гораздо проще, чем с прибрежной полосы.
Она накренила крылья, намереваясь сделать широкий круг. Но с наступлением вечера похолодало и поднялся ветер. Поток воздуха поймал ее и послал по гораздо более широкой спирали, неуклонно увлекая к наиболее опасным стремнинам реки.
«Не паниковать!» — строго сказала себе Синтара. Она умеет летать. И даже если она оказалась над рекой, это еще не значит, что она в опасности. Драконица отогнала воспоминания о том, как отчаянно ей пришлось бороться за жизнь во время внезапного наводнения. Главное, что она тогда выжила и победила реку. Так что теперь бояться нечего. Она махала крыльями и поднималась все выше. Дождя не было, и это уже хорошо, но, когда солнце село, сразу резко похолодало, и Синтара вдруг почувствовала, как же сильно она устала за этот долгий день, сопряженный с множеством волнений. Не так-то просто летать: с непривычки у нее болели не только крылья, но и спина, и лапы, ныла каждая косточка. А потом драконица заметила, что находится достаточно далеко от ближайшего берега.
Она повернула на новый круг и снова ощутила, как предательский ветер тянет ее прочь, к середине реки. Синтара осмотрелась по сторонам, ища место для посадки, любое возвышение. Но река широко раскинулась под ней, до берега было далеко. Продолжая кружить, драконица вдруг поняла, как следует действовать: впереди лежала Кельсингра, и она замахала крыльями, направляясь прямо к древнему городу.
Почти прямо. Она не сделала поправки на свое слабое крыло или на усталость. Порыв ветра швырнул Синтару, она накренилась, потеряла высоту и сбилась с курса. Потоки воздуха над рекой, казалось, засасывали ее, пытаясь утащить все ниже и ниже. Драконица отчаянно боролась, но, похоже, все ее усилия были тщетными. И тут судьба наконец решила сжалиться над Синтарой: над рекой вздымалось какое-то возвышение. Она видела лишь темный силуэт на фоне погружающегося в сумерки пейзажа. Что бы это такое могло быть? Некогда, подсказала ей память предков, тут находился мост, но… Драконица сообразила, что это все, что от него осталось. Ну что же, сюда вполне можно приземлиться. Она впилась взглядом в выступающую из воды конструкцию и мысленно приказала себе двигаться туда.
Но она устала. И не важно, как сильно Синтара хлопала крыльями, она опускалась ниже и ниже. И более слабое крыло подводило ее, заставляя сбиваться с пути, так что приходилось постоянно поворачивать обратно. Драконица была уже недалеко от цели, когда сильный порыв ветра внезапно закружил ее и сбросил вниз, так что кончик одного крыла коснулся поверхности воды. Синтара потеряла равновесие, перекувырнулась и шлепнулась в реку. Поначалу она больно ударилась, но затем жидкость расступилась во все стороны, словно бы приглашая ее нырнуть поглубже.
Драконица погрузилась в холод, влагу, темноту. Она пошла вниз, на короткий промежуток времени почувствовала, что ее когти касаются каменистого дна реки, а затем ее подхватило и унесло течение. Синтара постаралась сложить крылья и выпрямить тело, чтобы принять обтекаемую форму. Ее ноздри сами собой сомкнулись, когда вода коснулась их, а глаза оставались открытыми, но она видела только темноту. Драконица отчаянно боролась с водой: колотила лапами, царапала когтями, махала хвостом.
Голова Синтары на мгновение вынырнула на поверхность, и она увидела берег. Вроде бы и близкий, но очень крутой и высокий. Река снова заявила о своих правах, и драконица изо всех сил махала лапами, пытаясь плыть против быстрого течения.
Синтара!  — Отчаянный крик Тимары прозвучал только в голове драконицы. Вода лишила ее возможности слышать.
Где-то далеко девушка мчалась по улицам Кельсингры, направляясь к реке и к своему дракону. Для чего? Неужто глупая девчонка надеялась спасти Синтару? До чего же люди смешные! Тем не менее Синтара была тронута. Она ударила хвостом и с радостью почувствовала, что это помогло ей приблизиться к берегу. Ее передние лапы коснулись гальки. Она начала цепляться за камни когтями и карабкаться вверх, и спустя целую вечность ее задние лапы тоже нашли опору. А затем последовал бесконечно долгий и трудный подъем вверх по крутому и скалистому берегу реки.
Оказавшись вне досягаемости воды, Синтара обессиленно рухнула на землю, замерзшая и измотанная до предела. Она едва могла шевелиться от холода, два когтя были содраны, и лапы кровоточили, каждая мышца ее пульсировала болью.
Но она была жива. И добралась до Кельсингры. Она летала, охотилась и убивала. Она снова была драконом. Синтара подняла голову и выдохнула воду из ноздрей. Набрав в легкие побольше воздуха, она протрубила:
— Тимара! Я здесь! Иди ко мне!

Малта бежала, крепко прижимая новорожденного сына к груди. Так поздно ночью огни в Кассарике почти не горели. Снова шел дождь, узкие дорожки вокруг стволов были скользкими, пережитый ужас и истощение сил давали о себе знать. Она чувствовала, как кровь струится по бедрам, и, хотя прекрасно знала, что в ее положении это совершенно нормально, невольно вспоминала страшные истории о роженицах, умерших от потери крови. Нет, ей никак нельзя рухнуть сейчас бездыханной в темноту и дождь, потому что тогда и ребенок погибнет вместе с ней. Бедный малыш выглядел совсем слабеньким; он даже не плакал, а лишь чуть слышно пищал, словно бы протестуя против того, что его жизнь началась столь неподобающим образом.
Малта прикинула, как далеко она уже ушла от борделя и от убитого. Как бы только в темноте не нарваться на Ариха. Вдруг он как раз сейчас возвращается обратно? Если она столкнется с ним, калсидиец наверняка убьет ее и ребенка прямо на месте, а затем выпотрошит их тела. А драться с ним бесполезно: у Малты нет никакого оружия, совершенно не осталось сил и крошечный сын на руках.
Внезапно она сообразила: надо идти вниз. Да, она заблудилась, но река точно находится в той стороне. А где река, там и порт. И Смоляной. Возможно, Рэйн еще до сих пор беседует с Лефтрином, уговаривая капитана навестить их. Хотя нет, вряд ли. Малта не представляла, сколько времени прошло с тех пор, как они с мужем расстались, но, уж конечно, несколько часов. Скорее всего, Рэйн, не найдя жену в съемной комнате, уже встревожился и отправился ее искать. Но ей ни за что не найти дорогу домой. Итак, решено: нужно спускаться вниз, к реке.
На следующем мосту она повернула, выбрала путь пошире и, когда добралась до ствола, двинулась по огибающей его крутой лестнице. Город казался пустынным и неприветливым, нигде ни огонька. Когда лестница закончилась просторной площадкой, Малта перешла на самый большой мост, закрепленный на ней, и снова двинулась вдоль толстой ветки, пока не достигла другого ствола с еще одной винтовой лестницей. И снова вниз.
Ребенок казался таким удручающе маленьким, когда она впервые увидела его, а теперь он буквально оттягивал ей руки. Малта устала, хотела пить и дрожала от холода. Ее пальцы все еще были липкими от крови калсидийца. Нет, она не жалела о том, что сделала, защищая себя и сына, но при воспоминании о пережитом на нее накатывал ужас.
Когда ее ноги коснулись твердой почвы в конце лестницы, Малта вздрогнула от неожиданности. Она наконец-то оказалась на земле и, с облегчением вдохнув запах реки, направилась в ту сторону. Деревья расступились достаточно, чтобы Малта могла увидеть мерцание факелов, которые постоянно горели в порту. Правда, дорожка у нее под ногами тонула в темноте, но, осторожно продвигаясь вперед, можно добраться до причала. И до Смоляного. Старый живой корабль вдруг показался Малте самым безопасным местом в мире, уж там-то точно поверят, когда она расскажет, что ее похитили и хотели убить и разрезать на куски, чтобы выдать чешуйчатую плоть за мясо дракона. Она почти почувствовала, как Смоляной зовет ее.
Чем ближе к реке, тем мягче становилась земля, и вскоре Малте пришлось брести по грязи. Она споткнулась и упала на колени, одной рукой опершись о землю, а другой по-прежнему прижимая ребенка к груди. И вскрикнула — не только от боли, но и от радости, поскольку нащупала жесткую древесину помоста. Свежие царапины жгли колени, Малта встала на ноги и пошла по дорожке к причалу. И тут слезы, которые она так долго заставляла себя сдерживать, покатились по щекам. Шатаясь, она прошла мимо маленьких баркасов, пришвартованных на ночь, и больших грузовых судов с темными иллюминаторами. А увидев сделанный из диводрева корабль и свет в его в каюте, почувствовала, что наконец-то оказалась в безопасности.
— СМОЛЯНОЙ! — крикнула она дрожащим голосом. — Капитан Лефтрин! Смоляной, помоги мне!
Она потянулась к лееру живого корабля и попыталась забраться на палубу. Нет, слишком высоко. Цепляясь за фальшборт окровавленной рукой, Малта из последних сил боролась: надо было во что бы то ни стало спасти себя и ребенка.
— Помоги мне! — Она закричала снова, но голос ее звучал совсем слабо. — Пожалуйста. Смоляной, помоги моему сыну!
Есть ли кто-нибудь на борту? Слышат ли они ее? Ни одна дверь не открылась, никто ей не ответил.
— Пожалуйста, помогите! — умоляла Малта.
И вдруг внимание корабля накрыло ее теплой волной. Будучи дочерью торговца, с детства знакомой с живыми кораблями, Малта поняла, что это означает. Корабль принял ее как родную, дружески поприветствовал и наделил силой.
Я помогу тебе. Он дитя моей семьи. Дай ребенка мне. 
Эта мысль пронзила ее и прозвучала так ясно, как если бы слова были произнесены вслух.
— Пожалуйста, — сказала она. — Возьми малыша.
Ее ребенок стал знаком доверия и родства: Малта перенесла его через фальшборт и осторожно положила на палубу Смоляного. Теперь она не видела своего сына и не могла до него дотянуться и все же впервые с тех пор, как родила его, почувствовала, что он в безопасности. Сила живого корабля текла сквозь нее. Она сделала глубокий вдох:
— Помогите! Пожалуйста, помогите мне!
Сознание живого корабля эхом подхватило ее крик, превратив его в требование, которому экипаж должен был подчиниться. И вдруг с палубы послышался сердитый плач малыша, намного громче и сильнее, чем прежде.
— Да это же ребенок! — внезапно воскликнул женский голос. — Новорожденный младенец на палубе Смоляного!
— Помогите! — снова прокричала Малта, и тут какой-то здоровяк спрыгнул с судна на причал и оказался подле нее.
— Все хорошо, — басом сказал он. — Ничего не бойся, госпожа. Большой Эйдер не даст тебя в обиду.

В сгущающихся сумерках Тимара мчалась по улицам Кельсингры. Рапскаль оставил подругу с криком: «Хеби здесь! Сейчас приведу ее на помощь!» Он убежал в темноту, тогда как она направилась через город другим путем, следуя не памяти о том, как они сюда пришли, а зову сердца.
Ярость придавала девушке сил. Она злилась на драконицу, которая рисковала жизнью. А еще гнев помогал скрыть страх, затаившийся под ним. Тимара испытывала ужас не только из-за того, что ее Синтара тонет, она боялась города и его призрачных жителей. Несколько улиц на ее пути были темными и пустынными. Но затем она повернула за угол и оказалась на залитой светом факела площади, где вовсю веселились горожане: в разгаре был какой-то праздник. Она сперва вскрикнула от неожиданности, а потом сообразила, что это призраки и миражи, память Старших, запечатленная в камне строений. Но хотя Тимара прекрасно все понимала, она бежала зигзагами, шарахаясь от повозок торговцев, уклоняясь от влюбленных парочек и мальчишек, торгующих дымящимся ароматным мясом. Крики обитателей Кельсингры звучали у нее в ушах, запахи дразнили памятью о лакомствах, которые ей предлагали. Ее одолевал голод, а от жажды пересохло во рту.
Недавний опыт с камнем памяти открыл разум Тимары для призраков. Ей больше не нужно было дотрагиваться до чего-либо, чтобы пробудить их к жизни, — память о Старших обрушивалась на нее волной, даже когда она просто пробегала мимо сложенных из черного камня стен. Она выбежала на главную площадь, где недавно установили деревянный помост. Там были музыканты: они играли на горнах из блестящего серебра и били в большие барабаны и цимбалы. Тимара закрыла уши руками, но не смогла заглушить призрачную музыку. Она стремительно пересекла площадь, коротко взвизгнув, когда ненароком пробежала сквозь молодого человека, державшего над головой поднос с пенящимися кружками.
— Синтара! — крикнула она, добравшись до края площади. — Ты где?
Тимара остановилась и растерянно огляделась. Она увидела темную и пустынную улицу, на которую выходили окнами молчаливые здания. За следующим перекрестком бледнолицая уличная артистка в белом с серебряными полосами наряде жонглировала какими-то предметами размером с яблоко, сверкающими, словно драгоценные камни. Циркачка подбросила их, они взорвались и осыпались градом искр и мерцающей пыли, а толпа зрителей восторженно охнула и разразилась ликующими криками. Тимара тяжело дышала, ноги ее дрожали. Она закуталась в плащ, насколько позволяли крылья. Она окончательно заблудилась и понятия не имела, где сейчас находится. Но, что хуже всего, потеряла связь с драконицей. Неужели Синтара утонула? Умерла?
Сюда. Иди сюда. 
Тимара не колеблясь направилась вниз по темной улице, идя по неровной брусчатке и переступая через осыпавшуюся с фасадов плитку. И вот, после очередного поворота она внезапно сначала почувствовала, а затем и увидела реку, мерцающую серебром лунного света. И там, на разбитой набережной, возле самой реки, разлеглась ее ненаглядная драконица. Подбегая к ней, Тимара вдруг ощутила, как замерзла и устала Синтара. И еще она испытывала… гордость? Драконица была довольна собой?
— Я думала, ты тонешь!
— Ты не ошиблась. Я и впрямь чуть не утонула. — Синтара тяжело поднялась на лапы. Она держала свои крылья полуразвернутыми: с них все еще капало. Стекая на мостовую, вода образовывала лужи, и в них, словно в зеркалах, отражались блестящие звезды. Драконица фыркнула и внезапно чихнула, удивив их обеих. — А еще я летала, — с гордостью, полностью затмившей ее досадное падение в реку, сказала она. — Я летала, я охотилась, я убивала. Я СИНТАРА!
Последнее слово она проревела, и Тимара ощутила это как звук, порыв ветра и мысль одновременно. Восторг драконицы поднял ей настроение тоже. На какой-то миг все страхи и злость исчезли, сменившись общим чувством триумфа.
— Да уж, ты и впрямь Синтара, с этим трудно поспорить, — подтвердила девушка с усмешкой.
— Разведи огонь, — приказала ей драконица. — Мне нужно тепло.
Тимара беспомощно огляделась по сторонам:
— Здесь нет ничего, что могло бы гореть. Плавник, который прибило к берегу, сырой. А этот город построен сплошь из камня. Бо́льшая часть оставшегося тут дерева давно сгнила, превратилась в труху и пыль. — Разбив этими словами надежды драконицы, девушка вновь почувствовала, насколько Синтара замерзла — так холодно ей еще никогда не бывало, даже сердцебиение замедлилось.
— Ты можешь идти? Давай укроемся внутри какого-нибудь здания. Там наверняка будет хоть немного теплее.
— Я могу идти, — заявила драконица, не слишком, впрочем, уверенно. Она подняла голову. — Я почти… Мне кажется… Нет, я действительно помню это место. Здесь был мост, которого больше нет. Река поглотила две улицы и половину третьей. Раньше тут находились склады. И причалы для небольших судов. А вон там, выше на холме, — Большой проспект и Дворец снов. А дальше, через две улицы отсюда, располагалась…
— Площадь Драконов, — тихо сказала Тимара, воспользовавшись запинкой Синтары.
Она не могла бы толком объяснить, откуда вдруг взялись эти знания. Память предков? Не это ли пытался объяснить ей Рапскаль? Что, погрузившись однажды в камни достаточно глубоко, она сможет сама вспомнить все, что когда-то происходило в древнем городе?
— И выходящий на нее окнами большой зал, где Старшие ухаживали за драконами. Я хорошо его помню.
Синтара двинулась с места, и Тимара постаралась не отставать от нее. Внезапно драконица пошатнулась, и девушка встревожилась:
— Ты ранена?
— Содрала пару когтей на правой передней лапе. Болит, конечно, но терпимо. Раньше каждый дракон мог прийти в зал на площади, чтобы его там подлечили. Старшие срезали сломанный коготь, а палец обматывали льняными тряпицами и покрывали защитным лаком, чтобы не болело, пока не отрастет новый. А еще они зашивали раны, полученные драконами во время сражений за самку. И выводили паразитов, счищали вшей и прочую гадость.
— Вот бы они и сейчас были там, чтобы помочь тебе, — чуть слышно сказала Тимара.
— А какие там были бассейны! — Драконица сделала вид, что не слышит ее. — Одни просто с горячей водой, а в другие добавляли целебные масла. Ох, как же хочется снова погрузиться в горячую воду. А потом изваляться в песке и чтобы пришла служанка и до блеска вычистила мне чешую…
— К сожалению, ничего из этого до наших дней не сохранилось, — вздохнула девушка. — Но давай попробуем найти там хотя бы укрытие от ветра.
Синтара явно не желала продолжать беседу, и Тимара тоже молча спешила за ней. Они свернули за угол и попали на улицу, ярко освещенную воспоминаниями, но если драконица и видела их, то ничем этого не показала. Она прошла мимо ночного базара, где торговали благовониями, свежеиспеченным хлебом и мясом, а Тимара следовала за ней.
Призраки выглядели бледнее в сравнении с драконицей. Их веселость, казалось, была хрупкой и ненастоящей: эхо прошлого, которому никогда не оказаться в настоящем. Что бы они там ни праздновали, они делали это напрасно. Их мира больше нет, а их веселье кажется насмешкой над путниками, попавшими в древний город.
— Это здесь, — сказала Синтара и, развернувшись, стала подниматься по длинной пологой лестнице.
Тимара молча следовала за ней. Не дойдя всего пары ступенек до конца, они увидели, как дверной проем внезапно озарился ослепительным золотым светом. Заиграла приветственная музыка, а остатки дверей со скрипом раздвинулись в старых петлях. Тимара подумала, что это очередная иллюзия, созданная камнем, но драконица остановилась и изумленно огляделась.
— Он помнит! — воскликнула Синтара. — Этот город помнит меня! Кельсингра помнит драконов! — Она изогнула свою длинную змеиную шею, высоко запрокинула голову и громко затрубила. Звук эхом пронесся по комнате, и, будто бы в ответ, все помещение наполнилось светом.
Тимара застыла в ошеломлении. Это был настоящий, абсолютно реальный свет, а не просто память о былом, и она с некоторым страхом наблюдала, как сначала второй, а затем и третий этажи здания осветились и оно стало похоже на огромный маяк. И подобно тому, как пламя костра охватывает одну ветку за другой, загорались огнями соседние дома. Потоки света затопили площадь Драконов. Тимара обернулась и посмотрела на нее. Статуи на краю площади сверкали, и девушка вдруг поняла, что цветные плиты мостовой складываются в мозаику с изображением огромного черного дракона.
Где-то далеко Тимара услышала трубный рев. Хеби, наверняка это Хеби, она летит сюда с Рапскалем на спине, ищет их! Что ж, красная драконица без труда найдет Синтару благодаря своему чутью на соплеменников. Ни к чему стоять на ветру и ждать их, решила Тимара и последовала за своей драконицей в гостеприимные покои.
До чего же красиво было в первом зале! Тимара восхищенно рассматривала пейзажи на стенах — мозаичные панно, излучавшие одновременно свет и тепло. В этом помещении без труда поместилось бы и два десятка драконов. В центре высокого купола, голубого, как небо, было нарисовано ослепительно-желтое солнце. Колонны, поддерживающие потолок, были сделаны в виде огромных деревьев… И хотя пол был покрыт пылью, сквозь подошвы разбитых сапог Тимара явственно ощущала ласковое тепло, исходившее от него. Благовонные ароматы усилились, когда она с Синтарой прошла дальше в зал, но по-прежнему оставались очень приятными. В дальнем конце зала огромная лестница, сделанная так, чтобы по ней удобно было подниматься людям, вела куда-то наверх. Чарующие звуки музыки так и манили пройти вглубь здания.
— Са милосердная! — воскликнула Тимара, шагнув в следующий зал.
Воздух быстро становился все более теплым и влажным. На полу располагалось в ряд около десятка огромных углублений с пологим спуском. И одна из этих огромных ванн медленно наполнялась водой, над которой поднимался пар!
Синтара без колебаний двинулась прямо в этот бассейн и устроилась там по колено в воде, положив подбородок на каменный пьедестал, высота которого была как раз такой, чтобы удобно поддерживать голову дракона. Синтара глубоко и блаженно вздохнула.
— Тепло! — сказала она, погрузившись в воду и закрывая глаза.
Тимара со смешанным чувством удивления и зависти наблюдала за ней.
— Синтара? — осторожно позвала девушка, но драконица, в кои-то веки раз, не сказала в ответ ни слова.
Тимаре отчаянно хотелось присоединиться к Синтаре, она в жизни не видела такого количества чистой теплой воды. В Трехоге «ванной» для них служил гамак, сплетенный из плотных ветвей: его наполняли дождевой водой, а потом ждали, когда она нагреется на солнце. Ничего похожего на эту купальню для драконов девушка даже и представить себе не могла.
В таком огромном бассейне наверняка есть место и для людей: вот сбоку ступени, явно рассчитанные на человека. Чужие, почерпнутые из камней воспоминания подсказывали ей, что поблизости от бань жили Старшие, в чьи обязанности входило чистить драконов и всячески за ними ухаживать. А еще здесь имелся запас ароматического масла, скребков и прочего — все это хранилось в давно развалившихся деревянных шкафах, прежде стоявших вдоль стен.
Тимара критически оглядела свою одежду: мало того что поношенная, так еще и грязная. Когда переодеться не во что, десять раз подумаешь, прежде чем затевать стирку и ждать, пока все высохнет, особенно зимой. Но здесь, в этом большом теплом помещении, вещи наверняка высохнут очень быстро. Что, если попробовать? Искушение было слишком велико.
Она торопливо подошла к ступенькам, поставила сапоги чуть в стороне, а плащ бросила рядом. Сняла «носки» — это были просто тряпки, которыми Тимара оборачивала ноги, но она берегла их: все лучше, чем ничего. Осторожно стащила с себя тунику с разрезами для крыльев. Затем туда же — в общую кучу — полетели и ее брюки. Хранительница присела на краю бассейна на теплые плиты, опустила ноги в воду и… стремительно выдернула их обратно.
Вода оказалась очень горячей, она в такой сроду не купалась. Девушка посмотрела на драконицу, прикрывшую от наслаждения глаза, и решилась попробовать еще раз. Тимара опустила ноги вниз и медленно вошла в бассейн. Да, вода была горячей, и даже очень, но не обжигающей. Потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть, однако в конце концов хранительница погрузилась в бассейн до подбородка. Она расправила свои крылья и почувствовала облегчение, когда теплая вода прикоснулась к ним.
В последнее время руки и ноги у Тимары постоянно ныли от холода. В теплой воде боль отступила, и это было просто непередаваемое ощущение. Она откинулась назад, чтобы намочить волосы, а потом распустила их и ощутила настоящее блаженство. Окунувшись с головой, девушка терла лицо до тех пор, пока кожа под пальцами не заскрипела. Какое удовольствие чувствовать себя чистой! Она потерла руки, удаляя следы грязи из-под ногтей. Потом легла на спину и полностью погрузилась в воду, оставив снаружи только лицо. Ну до чего же хорошо!
Горячая вода быстро заставила ее позабыть обо всем. Тимаре хотелось просто лежать тут, положив голову на бортик бассейна, и ни о чем не думать. Прошло столько времени с тех пор, когда ей в последний раз было так же тепло. Однако девушка напомнила себе, что ей придется утром надеть грязную одежду на чистое тело, и это сразу заставило ее двигаться. Она схватила свои тряпки, намочила их и принялась из всех сил жамкать в горячей воде. Увидев бурое облако, расползавшееся от ее вещей по прозрачному бассейну, Тимара испуганно глянула на Синтару. Она и не думала, что будет столько грязи. Вдруг драконица разозлится? Но Синтара, казалось, ничего не заметила, и хранительница поспешно закончила стирку.
Она как можно более тщательно отжала свою одежду, протерла портянками испачканный пол, затем снова простирнула свои вещи и разложила все сохнуть на квадратных плитках теплого пола. Покончив с делами, Тимара только собралась было снова скользнуть в горячую воду, как вдруг услышала рядом какой-то звук. Сердце испуганно заколотилось, но она решила, что это просто некое воспоминание из прошлого ткнулось в ее мысли.
Девушка уже наполовину погрузилась в бассейн, когда голос Рапскаля радостно возвестил:
— Ты голая!
Подняв множество брызг, Тимара моментально вылетела из воды, схватила тунику и, повернувшись к Рапскалю спиной, постаралась натянуть ее через голову. Но крылья мешали, и она бесконечно долго пыталась справиться с ними, прежде чем смогла наконец прикрыть свою наготу.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она через плечо, сама понимая, насколько глупо и неуместно звучит ее вопрос.
— Разыскиваю вас с Синтарой, чтобы помочь ей! Неужели забыла? Ты же сама вдруг закричала, что твоя драконица тонет. Но, судя по виду Синтары, непохоже, что с ней случилось что-то плохое. Слушай, а как вы все это проделали? Кажется, что половина города освещена! Готов поспорить, наши на том берегу просто с ума сходят от любопытства, не знают, что и подумать! А откуда здесь вдруг взялась вода? Хеби, Хеби, подожди, милая, что ты делаешь? Куда ты?
Красная драконица тем временем успела опуститься в соседний бассейн, который уже тоже стал наполняться горячей водой. Хеби, извиваясь от наслаждения, устраивалась там поудобнее, когда Рапскаль закричал:
— Подожди меня!
И начал раздеваться…
— Эй, ты не должен снимать одежду у меня на глазах! — возмутилась Тимара, но он в ответ только широко улыбнулся ей.
— Вообще-то, это ты подала мне пример. И потом, я промерз до мозга костей! — Он бросил вещи на пол и прыгнул в воду. — Ой, как горячо! Как ты это терпишь?
Рапскаль высунулся наружу, подтянувшись на руках, и смотрел на нее через край бассейна.
— А ты заходи в воду постепенно, — посоветовала ему Тимара и отвернулась.
Синтара открыла глаза и с раздражением воззрилась на них. Рапскаль, продолжавший висеть на бортике, позволяя воде медленно омывать его тело, переместился к самому краю бассейна, чтобы оказаться ближе к Тимаре. Щеки у него раскраснелись, а с волос капала вода.
— Эй, Синтара, привет, большая девочка! Посмотри на меня, принцесса! Как ты это сделала? Каким образом осветила весь город? Мы с Хеби не раз бывали тут, но он никогда не зажигался и не готовил нам ванну. По крайней мере, до сих пор.
Синтара повернула голову на гибкой шее, чтобы видеть их. Тимару удивило, что Рапскаль так панибратски обратился к ее драконице. Но в то же время она чувствовала, что Синтара не против, когда он называет ее принцессой. Более того, Тимара подозревала, что его слова обрадовали синюю драконицу. Еще бы, ведь именно она, Синтара, а не эта выскочка Хеби разбудила древний город.
Возможно, поэтому она и снизошла до ответа:
— Думаю, город ждал возвращения настоящего дракона. Я просто сказала ему, чего хочу. И Кельсингра дала мне это. Все города Старших были такими, ведь они были построены для драконов — чтобы заманить нас сюда и заставить проводить время среди них. Если бы они не ублажали нас, то быстро бы нам надоели.
Ее глаза медленно закрылись, веки лениво опустились, и она замолчала, предоставив людям обдумывать услышанное.
— Посмотри на свои крылья! — вдруг воскликнула Тимара и подошла ближе к бассейну, чтобы глянуть на драконицу сверху вниз.
— Да, одно из них слабое. Но со временем оно выровняется! — В голосе Синтары звучало раздражение: она была недовольна тем, что ей напомнили об этом изъяне.
— Они выросли! Так же как выросли все драконы, когда мы остановились в теплом месте по пути сюда! Они… Это удивительно! Прожилки, перепонки… Даже не знаю, как это называется, но они стали толще, и цвет такой насыщенный. Я вижу, как они растут — словно бы виноградные лозы, обвивающие дерево. Ты вся стала ярче, но твои крылья… это невероятно! И то, что одно из них меньше другого, со стороны уже незаметно!
— Ну, вообще-то, оно слабее. Но ненамного, так что это очевидно только для меня.
Синтара внезапно встала в бассейне и распахнула крылья. Она встряхнула ими, окатив зал сверкающими брызгами воды.
— Да, они стали сильнее! — В ее голосе звучала радость. Она снова опустилась в бассейн, но на этот раз с развернутыми крыльями, чтобы пропитать их водой. — Это как раз то, чего мне не хватало!
— Интересно, а это нужно всем драконам или нет? — решилась задать вопрос Тимара.
Она взглянула на Хеби. Алая драконица Рапскаля всегда — и сейчас, и раньше — была меньше и круглее Синтары; она выглядела слишком приземистой, да и хвост у нее был коротким. И если Синтара обладала телом ящерицы, то квадратная Хеби больше смахивала на жабу. Но теперь, глядя на маленькую алую драконицу, барахтающуюся в горячей воде, девушка заметила, что с Хеби произошло столь же невероятное преображение, что и с ее Синтарой. Прожилки красных крыльев блестели золотом и кое-где отливали черным. Ее лапы и хвост выросли, и теперь она выглядела более крупной и пропорционально сложенной.
Тимара тихо прошептала:
— Хеби тоже меняется?
— Да, и еще как. — Рапскаль вдруг ухватился за край ванны и наполовину высунулся из нее. — Между прочим, в горячей воде растут не только крылья драконов!
— Какой ты грубый и невоспитанный! Прикройся немедленно!
Рапскаль взглянул на нее и усмехнулся, но послушно взял рубашку и обернул ее вокруг пояса, придерживая одной рукой.
— Это не то, о чем ты подумала! Я говорил про тебя, Тимара! Если ты думаешь, что только крылья Синтары изменились в горячей воде, то взгляни на свои собственные! Открой их, девушка-бабочка! Давай хорошенько их осмотрим!
Вода стекала по его груди и голым ногам. Чешуйки покрывали мышцы груди и живота, но было заметно, что на теле у него много черных волос. Для Тимары стало настоящим потрясением увидеть Рапскаля обнаженным, но еще хуже было то, что воспоминания о совокуплении с ним вдруг пронзили ее тело и девушку бросило в жар.
«Нет-нет, это был вовсе не Рапскаль, — строго сказала она себе. — Я вообще ни с кем еще не была близка! И не собираюсь этого делать. Еще чего не хватало!»
Тем не менее эти мысли не смогли ни перечеркнуть воспоминания, почерпнутые из камня, ни охладить охватившее ее желание. Тимара попятилась, но юноша, сделав только один шаг к ней, остановился, и его улыбка стала еще шире.
— Не бойся, я до тебя даже не дотронусь, — пообещал он. — Я просто хочу посмотреть на твои крылья.
Она отвернулась, чтобы скрыть внезапное смущение.
— Ну же, расправь их! — велел он, и девушка подчинилась.
Капли воды, задержавшиеся в складках крыльев, скользнули вниз, когда она распахнула их, щекоча кожу. Тимара вздрогнула, а Рапскаль рассмеялся:
— Это поразительно. Они мерцают. Ох, Тимара, ну до чего же это красиво! Как бы я хотел, чтобы ты сама смогла увидеть свои крылья — после этого ты никогда бы уже не стала стесняться и прятать их. Попробуй пошевелить ими — ну хоть чуть-чуть!
Ей было мучительно сознавать, что он стоит за спиной. Чтобы отвлечься от этой мысли, Тимара попыталась пошевелить крыльями и была поражена тем, что почувствовала. Силу. И размер. Как будто крылья только и ждали, когда она их развернет. Девушка взмахнула ими. А может, она теперь и летать научится? А вдруг?.. Нет, лучше выкинуть эту мысль из головы: Синтара говорила ей, что она никогда не сумеет подняться в воздух. К чему понапрасну себя мучить?
Рапскаль приблизился к Тимаре — она ощущала его дыхание на своей шее, чувствовала, что он совсем рядом.
— Тимара… — осторожно произнес он. — Знаю, я обещал, что не коснусь тебя, но, пожалуйста, можно мне только потрогать твои крылья?
Потрогать крылья. Что в этом плохого?
— Ладно, — тихо сказала она.
— Открой их пошире, хорошо?
Она снова раскрыла крылья и почувствовала, как Рапскаль взялся одной рукой за ребристый конец ее крыла. Другой рукой он по-прежнему придерживал на бедрах свою рубашку. Ощущения от его прикосновения были странными: ей показалось, что он держит ее за руку, как будто касаясь пальцев. Он негромко заговорил:
— Жаль тебе самой не видно. Вот эта линия — золотая. — Рапскаль пальцем прочертил линию на ее крыле, и Тимара вздрогнула от его прикосновения. — А эта — синяя, как небо ближе к вечеру. Здесь вот — белая, и она мерцает серебром. — Рапскаль расправил ее крыло еще шире и очень легким, почти невесомым движением провел линию от плеча до самого кончика крыла. Девушка вздрогнула, теплая волна окатила ее с головы до ног.
И тут вдруг до Тимары дошло: Рапскаль держит крыло обеими руками.
Она со щелчком закрыла крылья и обернулась. Его рубашка лежала на полу.
— Ой! — воскликнул он и ухмыльнулся.
— Ничего смешного, — отрезала она.
Его улыбка стала еще шире, и Тимара, почувствовав, что вот-вот и сама улыбнется в ответ, отвернулась. Это было забавно. Грубовато, но смешно. В духе Рапскаля. Однако девушке все равно было неловко, и она отошла в сторону.
— Ты куда?
Она не знала, что ответить, и сказала:
— На второй этаж. Я хочу посмотреть, что еще тут есть.
— Подожди меня!
— Ты должен остаться с драконицами.
— Незачем. Они обе спят.
— Ну, хотя бы штаны надень!
Он снова засмеялся, но Тимара даже не обернулась, чтобы взглянуть на него. Она не стала ждать Рапскаля, а вернулась в первый зал, который они миновали при входе, и направилась к лестнице. Здесь было гораздо прохладнее, чем в зале с бассейнами, и под влажной туникой у нее по коже побежали мурашки. Тимара все еще хотела есть. Однако об этом лучше не думать: все равно ужина нынче вечером не предвидится.
Лестница, закручивающаяся вокруг столба, привела наверх — в комнату, явно предназначенную для людей и не так богато украшенную. Мебель превратилась в обломки, так что и не разобрать, что стояло здесь прежде. Потолок слабо светился. Единственное окно выходило на площадь Драконов, и Тимара застыла на несколько минут, разглядывая окрестности. Рапскаль был прав: Синтара каким-то образом умудрилась сделать так, что вся Кельсингра засияла огнями. Город разом проснулся: окна большинства домов сверкали ярким светом, а в некоторых зданиях окна оставались темными, однако, несмотря на это, контуры этих домов сверкали в темноте. А что, если Старшие использовали свет для украшения, как люди используют краску или резьбу? Свет горел даже в некоторых из строений на скалах на самой окраине Кельсингры. Казалось, в городе появились жители. Это одновременно и радовало и пугало.
— Я же говорил всем, что город не умер. Кельсингра ждала нас — драконов и Старших, — чтобы мы разбудили ее и вернули к жизни. — Рапскаль тоже поднялся по лестнице и теперь спокойно стоял позади Тимары.
— Возможно, — не стала спорить она и повернулась, чтобы вместе с ним осмотреть остальные помещения.
Рапскаль подошел к высокой двери, сделанной из дерева, но украшенной тиснеными металлическими панелями, — наверное, именно благодаря им она и уцелела. Он открыл дверь, размышляя вслух:
— И куда она ведет?
Тимара последовала за ним по широкому коридору, где было множество дверей, похожих на ту, что привела их сюда.
— Как думаешь, а они заперты? — Молодой человек толкнул одну из них.
Дверь распахнулась, и Рапскаль молча застыл на пороге.
— Что там? — заинтересовалась Тимара, торопливо подходя к нему.
— Чья-то комната, — сказал он, не спеша войти.
Тимара приподнялась на цыпочки, чтобы заглянуть ему через плечо. И впрямь — чья-то комната. Тимара видела в Кельсингре очень много пустых домов, выглядевших так, словно их обитатели собрали все вещи и ушли, а кое-где оставались только обломки мебели. Это помещение, напротив, имело жилой вид. Здесь стояли стол и кресло из темного дерева с цветными вставками, покрытые чем-то блестящим. Как-то раз в Трехоге ей довелось увидеть маленькую и очень дорогую шкатулку, оформленную точно так же. Высокий стеллаж в углу гармонировал со столом, на полках виднелись сосуды из стекла и керамики, в основном голубые, но было также несколько оранжевых и серебряных.
— Смотри. Каменная кровать. Кому могла понадобиться постель из камня? — Рапскаль отважно шагнул в комнату.
Тимара робко последовала за ним. Она чувствовала себя здесь незваной гостьей: ей казалось, что узкая дверь в противоположной стене сейчас распахнется, появится хозяин комнаты и недовольно поинтересуется, что они здесь делают. Она подошла к стеллажу и обнаружила там расческу и щетку для волос, сделанные словно бы из стекла. Щетинки оказались жесткие.
— Будет мое! — воскликнула Тимара и сама устыдилась тому, с какой жадностью она это выпалила.
Но она уже почти целый месяц была вынуждена пользоваться чужими расческами, с тех самых пор, когда ее собственная потерялась во время наводнения.
Плоский предмет на столе выглядел как книга, но, когда Тимара его открыла, это оказалось трехстворчатое зеркало. Девушка посмотрела на свое отражение. Это и правда она? Неужели Синтара так сильно ее изменила?
Девчонка, слишком сильно отмеченная Дождевыми чащобами, исчезла. Вместо нее появилась Старшая, с узким лицом, правильные черты которого подчеркивали красивые синие чешуйки; в проборе мокрых волос, гладких и черных, тоже виднелась мерцающая синим чешуя. Тимара подняла руку, чтобы коснуться лица, убедиться в том, что это действительно ее отражение, и была поражена глубоким кобальтовым цветом когтей и тоненькими полосками ажурного серебра, которые, словно виноградные лозы, обвивали каждый палец и шли от тыльной части кисти до самого локтя. Она могла поклясться, что до купания ничего такого не было.
Девушка все еще разглядывала себя в зеркале, когда Рапскаль сказал:
— Тебе еще больше понравится то, что я сейчас нашел. Здесь полно женской одежды, вроде платья Старших, которое есть у Элис. Прекрасная ткань: серебряная и синяя, как раз твои цвета. И обувь из такого же материала, только более плотного.
— Покажи! — потребовала она.
Он открыл узкую дверцу — за ней скрывалось множество полок — и повернулся, держа в руках мерцающие одежды синего и серебряного цвета. Сердце Тимары готово было выпрыгнуть из груди.
Рапскаль, улыбаясь, смотрел на нее:
— Здесь очень много нарядов. Ты могла бы поделиться ими с другими девушками. Если они, конечно, им подойдут…
Тимара протиснулась мимо него и принялась рыться в стопках одежды самых разных цветов: серебряного, как воды реки, ярко-зеленого, словно чешуя Фенте, насыщенного синего, как Синтара. От восторга у нее перехватило дыхание.
— Эй! Посмотри-ка сюда! — предложил Рапскаль.
Она обернулась и обнаружила, что он держит в руках то самое трехстворчатое зеркало.
— Как тебе твои крылья? — весело поинтересовался он, но, увидев ее ошеломленное лицо, замолчал.
На глаза Тимары навернулись слезы, губы задрожали. Она не могла вымолвить ни слова.
— Неужели не нравятся? — в изумлении спросил он.
Но она была изумлена куда больше.
— Рапскаль… Я красивая.
— Ну а я тебе что говорил? — Похоже, молодой человек даже обиделся, что она усомнилась в искренности его слов.
Он положил зеркало обратно, а затем взглянул на Тимару и словно бы вдруг смутился. Чтобы не выдавать своих чувств, Рапскаль подошел к каменному ложу.
— Какая странная постель! — промолвил он и сел. Но тут же ахнул и вскочил, воскликнув: — Она схватила меня!
Уставившись на кровать, оба замерли: отпечаток его зада на глазах исчез, и ложе снова стало гладким. Рапскаль осторожно положил на него руку и легонько надавил. Его кисть чуть погрузилась внутрь.
— Ну и кровать! Выглядит как камень, но становится мягкой, когда на нее надавишь. И до чего же теплая! — Он сел, а затем и вовсе улегся на ложе. — Са всемилостивый! Я никогда в жизни не спал на таком! Иди попробуй!
Тимара сначала положила руку на поверхность, а затем осторожно присела. Кровать тут же изменила форму.
— Ложись! Ты должна сама попробовать это! — Рапскаль отодвинулся к стене, чтобы освободить для нее место.
Она послушно легла и мгновение разглядывала потолок. А потом вздохнула:
— Это так удобно для крыльев! Я уже давно не могу лечь на спину. А до чего же тут тепло!
— Давай будем спать здесь, — предложил юноша.
Тимара повернула голову, чтобы посмотреть на него. Его лицо было очень близко, а дыхание щекотало губы. Теплая вода драконьей ванны прибавила цветов и ему: блестящий алый Рапскаль — как же он был прекрасен! И она тоже. Впервые в жизни Тимара ощутила себя красивой. Рапскаль смотрел на нее с таким восхищением, что она окончательно уверилась в собственной привлекательности. Это было просто невероятное, опьяняющее чувство, самое головокружительное из всех, которые Тимара когда-либо испытывала. Она улыбнулась Рапскалю. Глаза его расширились, и он потянулся к ней.
Их губы встретились в жадном поцелуе. Это было очень странное и в то же время такое знакомое ощущение. Рапскаль пододвинулся ближе.
— Я хочу тебя, — прошептал он тихо. — Я мечтал о тебе с тех пор, как увидел впервые, даже тогда, когда я был слишком глуп, чтобы понять, кто именно мне нужен. Я желаю быть с тобой, Тимара… Только с тобой…
Она не ответила, понимая, насколько неуместны в этот момент любые слова, просто снова поцеловала Рапскаля, не мешая его любопытным рукам изучать свое тело. Ложе Старших превратилось в раскачивающуюся колыбель для них обоих, укутав их своим теплом. Наступил момент, которого Тимара боялась. Она ожидала боли, однако испытала лишь сладкое блаженство.
«Я была готова к этому», — подумала она, а потом все ее мысли куда-то испарились.

— Ну, наконец-то я тебя нашел! Что ты тут делаешь?
Потоки воды все еще текли по лицу Рэйна, а сам он с трудом переводил дыхание, поскольку всю дорогу до корабля бежал. К счастью, Хеннесси почти сразу наткнулся на него и объяснил, что Малта и младенец находятся в безопасности на борту баркаса. Хеннесси велел Рэйну спешить к жене и пообещал, что сам найдет капитана Лефтрина, Скелли и присоединившуюся к ним Тилламон Хупрус, которые, разделившись, прочесывали все возможные места в городе, куда Малта могла бы обратиться за помощью.
Недоуменно моргая, Рэйн разглядывал жену: кутаясь в грубые корабельные одеяла, она стояла на камбузе возле печки. Что происходит? Наконец он выдавил вопрос:
— А где ребенок? Хеннесси сказал, что ты родила сына.
Малта посмотрела на мужа, и ее и без того белое лицо побледнело еще больше. Она казалась изваянием, вырезанным из слоновой кости и украшенным драгоценными камнями.
— Наш малыш на палубе, на носу баркаса, — тихо произнесла она. — Смоляной сказал, что дитя нуждается в нем и он может нам помочь. Я пришла на камбуз, потому что страшно проголодалась, и хотела взять ребенка сюда, с собой, но корабль не разрешил. Наш сын должен оставаться там, где он сейчас. — Она замолчала, прикусив губу. Потом хрипло добавила: — Смоляной говорит, это все, что он может сделать для малыша, и если мы с тобой хотим, чтобы ребенок выжил, то должны найти дракона, который бы ему помог. И, Рэйн, сегодня вечером я убила человека. Калсидийца. — Выпалив это, она встретилась с мужем взглядом и прочитала в его глазах, насколько абсурдным ему представляется подобное признание. Малта и сама с трудом верила, что смогла совершить такое. — Я думаю, он был шпионом, который пытался убить дракона, чтобы добыть лекарство для герцога. Кстати, он был не один, у него есть еще сообщник. Рэйн, он пытался убить меня и ребенка, разрезать нас на куски и отправить нашу плоть в Калсиду, выдав ее за драконью.
Потрясенный, Рэйн уставился на жену:
— Сядь, моя дорогая. Выпей чаю. По-моему, все это звучит как полная бессмыслица. Но давай обсудим это потом, а первым делом я хочу увидеть нашего сына.
— Конечно! С ним Беллин. Я оставила малыша ненадолго, чтобы привести себя в порядок и поесть чего-нибудь горячего. — Она задумчиво посмотрела на свои дочиста отмытые руки, а потом перевела взгляд на мужа. — Имей в виду, я ни за что не откажусь от ребенка.
— Ну что ты, милая, мне бы подобное даже в голову не пришло. Боюсь, ты просто неважно себя чувствуешь и еще не оправилась от пережитого. Но мы поговорим об этом позже, а сперва я схожу к нашему мальчику. Отдыхай, я скоро вернусь.
— Нет, я пойду с тобой, прямо сейчас. — Малта прихватила со стола кружку и выскочила наружу.
В полной растерянности Рэйн последовал за женой обратно под дождь, продвигаясь вдоль рубки навстречу ветру и темноте. Смоляной отличался от прочих сделанных из диводрева кораблей: у него не было носового изваяния, а следовательно, рта, чтобы разговаривать. Однако Рэйн почувствовал его присутствие еще до того, как поднялся на палубу. Сознание пропитывало живой корабль целиком. Они дошли до носовой палубы, где был виден тусклый свет, пробивающийся сквозь стенку самодельной палатки. Откинув большой лоскут полотняной материи, Рэйн увидел сидящую женщину с фонарем в руке. А рядом с ней лежал на палубе крошечный младенец.
Рэйн молча воззрился на него. Малта крепко ухватила мужа за руку и тихо заговорила:
— Я знаю, наш малыш выглядит не таким, как мы мечтали. Он сильно отмечен Дождевыми чащобами, как и предупреждала повитуха, как и боялись все. Но он жив, Рэйн, и он — наш сын! — На последних словах ее голос сорвался на крик. — Ты разочарован, да?
— Я восхищен. — Он медленно опустился на колени и протянул было к ребенку дрожащую руку. Но затем взглянул на жену через плечо и уточнил: — А можно мне его потрогать? И подержать?
— Дотронуться можно, — разрешила Малта, опускаясь рядом с Рэйном на колени. Дежурившая на палубе женщина освободила им обоим место, медленно и осторожно выскользнув из-под ширмы и оставляя родителей наедине с новорожденным; при этом она не промолвила ни слова. Рэйн приложил руку к груди своего сына. Его ладонь накрыла ее целиком. Ребенок пошевелился, поворачивая личико к Рэйну, глядя на отца ярко-голубыми глазами.
— Не бери его на руки! — предупредила Малта.
— Не бойся, я не уроню его! — снисходительно улыбнулся он в ответ.
— Дело не в этом, — тихо прошептала она. — Малыш должен касаться палубы Смоляного. Живой корабль помогает ему дышать. И поддерживает биение сердца.
— Что?! — Рэйн почувствовал, как его собственное сердце вздрогнуло и словно бы остановилось в груди. — Почему? Что с ним не так?
Ее изящная рука накрыла руку Рэйна, лежащую на груди их сына, как бы замыкая круг и подчеркивая, что теперь их в семье трое.
— Рэйн, наш сын отмечен Дождевыми чащобами, причем очень сильно. Как раз в таких случаях многие женщины отказываются от новорожденного, пока привязанность к ребенку не затопила их сердце. Малыш сейчас отчаянно борется за жизнь. Его тело сильно изменено: он уже не обычный человек, но еще не Старший: застрял в промежуточном состоянии, и ему очень тяжело. Так говорит Смоляной. На первых порах живой корабль может помочь нашему сыну, но, чтобы изменения протекали правильно, нам необходимо поскорее найти дракона. Есть нечто особенное, такое, что только дракон может ему дать, как в свое время Тинталья дала нам. Иначе нашему мальчику просто не выжить.
Сзади послышались тяжелые шаги, и сильная рука резко подняла полотняный полог.
— Значит, мой корабль говорит с вами? — возмущенно спросил капитан Лефтрин.
Малта, не вставая с коленей, посмотрела на него.
— Это было необходимо, — сказала она. — Я не понимала, как помочь сыну. И Смоляному пришлось мне все объяснить.
— Вот как? — скептически отозвался Лефтрин. — Вообще-то, было бы неплохо, если бы кто-нибудь объяснил мне, что происходит на борту моего собственного судна!
— Я могу сделать это, капитан! — подала голос Беллин, та женщина, которая уступила место около ребенка Рэйну и его жене, когда поняла, что им необходимо остаться наедине. Сейчас она вновь присоединилась к ним, желая успокоить Лефтрина. — Идем на камбуз, и я объясню, откуда взялся ребенок и почему он находится именно здесь. Скелли вернулась?
— Я столкнулся с ней, когда вызывал лифт на платформе. Скелли ждала Тилламон — сестру Рэйна. Она тоже помогала нам искать Малту.
— Отлично! Пойдемте на камбуз. Я сварю побольше кофе и расскажу вам все, что знаю.
Лефтрин мгновение колебался, но, увидев мольбу в глазах Рэйна, принял решение.
— Хорошо! — отрывисто бросил он и скрылся за брезентовым пологом.
Как только капитан ушел, Малта почувствовала облегчение и улеглась на палубу поближе к сыну, слегка изогнувшись и как бы защищая его с одной стороны. Недолго думая, Рэйн принял ту же позу, отразив, как в зеркале, положение Малты, и их сын оказался в надежном кольце родительских тел. Рэйн подвинул свою голову ближе к Малте, ощутил сладкий аромат ее волос и вздохнул с облегчением: наконец-то они все вместе и в безопасности.
— А теперь расскажи мне, — мягко попросил он, — расскажи обо всем, что произошло после того, как мы с тобой расстались.

Двадцать шестой день месяца Перемен, седьмой год Вольного союза торговцев 
Торговцу Финбоку — от Кима, смотрителя голубятни в Кассарике 

Господин, ты будешь первым человеком в Удачном, кто получит эти известия. Капитан Лефтрин и его живой корабль Смоляной вернулись из экспедиции вверх по реке. Сегодня в Зале Торговцев капитан объявил, что они нашли Кельсингру, но наотрез отказался сообщить подробности. Лефтрин оспаривает право Совета Кассарика получить доступ к его бортжурналу и картам, утверждая, что все эти сведения принадлежат ему и хранителям драконов, которые отправились вместе с ним в путешествие. Он настаивает, что именно так прописано в их контрактах. 
Поговаривают, что капитан Смоляного якобы убил всех остальных участников экспедиции и собирается единолично претендовать на все сокровища Кельсингры. Но сам Лефтрин решительно отрицает подобные слухи. Он сказал Совету, что почти все они выжили и отлично устроились на новом месте, которое выбрали драконы. Жена твоего сына, по его словам, добровольно решила там остаться. Капитан также выдвинул обвинения в адрес одного из охотников, которых отправили с ними, утверждая, что тот был калсидийским шпионом. Более того, Лефтрин считает, что в Совете торговцев Кассарика есть предатель, который и поспособствовал внедрению злоумышленника на борт его судна. 
Теперь ты убедился, господин мой, в преимуществах частной голубиной почты? Эти сведения попадут к тебе гораздо раньше, чем все прочие в Удачном узнают, что здесь происходит. Я также надеюсь, что ты понимаешь, как полезно иметь друзей среди смотрителей птиц, и сочтешь нужным достойно меня отблагодарить. 
Ким 

Глава 12. Загадочный свет

— Кто бы это мог быть? — скатившись с кровати, ворчливо поинтересовался Карсон.
— Уж не стряслось ли какой беды? — пробормотал Седрик. Ну вот, а он как раз начал засыпать.
Юноша увидел, что охотник, наскоро натянув штаны, преодолел короткое расстояние, отделяющее их от двери. В надежде сохранить хоть какие-то крохи тепла Седрик поплотнее завернулся в одеяло.
— Татс? — встревоженно крикнул Карсон, и парень что-то невнятно пробормотал в ответ.
— Можно мне войти? Пожалуйста? — более разборчиво проговорил ночной гость, и Карсон отступил от двери, впуская его внутрь.
Охотник подошел к камину, бросил туда небольшое бревно и несколько щепок и пару раз чиркнул кремнем. Заплясали искорки, и разгорелись язычки пламени.
— Ну, присаживайся, — предложил Карсон и, подавая пример, сам уселся на собственноручно сколоченную скамью. Татс тряхнул головой, смахивая дождевые капли с волос, и устроился напротив. — Что-то не так? Дракон заболел? — спросил охотник, не дождавшись от юноши объяснений.
— Нет, ничего такого, — тихо признался Татс. Он посмотрел на огонь, а потом перевел взгляд в темный угол. — Просто… Тимара и Рапскаль не вернулись из города. Они еще утром отправились в Кельсингру верхом на Хеби — он хотел показать что-то Тимаре. Я думал, что к ночи они вернутся: все знают, что Хеби не любит летать в темноте. Но уже несколько часов, как опустилась ночь, а их до сих пор нет.
Карсон помолчал некоторое время, наблюдая, как языки пламени сначала осторожно лизнули полено, а потом начали жадно его пожирать.
— Ты боишься, что с ними случилось что-то плохое?
Татс тяжело вздохнул:
— Не совсем так. Моя драконица, Фенте, сегодня вдруг пришла в страшное возбуждение — она почувствовала, что Синтара упала в реку и тонет. Но Фенте, казалось, не слишком горевала об этом. Тогда я пошел к Меркору, поскольку он более рассудительный, не такой ревнивый и мстительный, как моя драконица. Думаю, Меркор сказал мне правду. Он поднял голову, как будто прислушиваясь к чему-то, а потом ответил, что с Синтарой все в порядке. Да, она и впрямь свалилась в реку, но благополучно выбралась. А теперь синяя драконица в Кельсингре, и у нее все замечательно. Интересно, как она там оказалась? Мы же все знаем, что Синтара не умеет летать, так что я отправился на поиски. Но ее нигде нет. — Говоря это, парень не поднимал глаз, смотрел только на свои руки. — Похоже, она и впрямь на том берегу. В городе. И Рапскаль, Хеби и Тимара тоже там.
Седрик сел, завернувшись в одеяло, и с сочувствием посмотрел на гостя. Мальчик казался таким несчастным.
Карсон начал рассуждать вслух:
— Я видел утром на лугу следы: кто-то из драконов пытался взлететь. Вполне вероятно, что это была Синтара и у нее получилось. Может быть, именно поэтому Тимара и осталась в Кельсингре? А может быть, они не вернулись из-за ужасной погоды, решили переждать дождь там? Я уверен, Татс, что с ними все хорошо. Если бы что-то случилось с Тимарой, Рапскаль перепугался бы и сразу вернулся обратно. Если бы что-то стряслось с Рапскалем, Хеби мигом устроила бы переполох. Ну, а приключись с ним и самой Хеби неладное, остальные драконы почувствовали бы. Синтара подчас бывает очень вредной, но, несмотря на это, она наверняка бы дала нам знать, если бы ее хранительница нуждалась в помощи.
— Наверное, ты прав, — тихо сказал Татс, глядя в пол. — Но вообще-то, дело не только в этом. Я не боюсь, что с ними случилось что-то плохое. Я волнуюсь из-за того, что Тимара и Рапскаль там вместе. — Он втянул голову в плечи, как будто это могло облегчить его боль.
Седрик посмотрел на юношу с внезапным пониманием. Он узнал муки ревности.
Скамья жалобно скрипнула под массивным охотником, когда он решил устроиться поудобнее. Карсон сидел в профиль к Седрику, и в отсвете пламени на его лице отчетливо было видно изумление.
— Так вот оно что. Но если они и впрямь вместе, ты ничего не сможешь поделать с этим, сынок. Такие вещи случаются.
— Я знаю. — Татс зажал руки между коленями, слегка качнулся, а потом вдруг сказал: — Я сам все испортил. Сперва у нас с Тимарой все вроде бы шло хорошо, а потом… Она так разозлилась, узнав, что я спал с Джерд. А я и понятия не имел, что для нее это настолько важно. Ведь в то время, когда мы с Джерд были вместе, Тимара, кажется, даже и не интересовалась мной. Мы с ней просто были друзьями. Так с чего же она вдруг так распсиховалась?
— Ну, теперь, я думаю, ты лучше понимаешь ее. — Карсон наклонился и засунул полено поглубже в очаг. — Это неприятный опыт, но в один прекрасный день каждый из нас сталкивается с ревностью. Обычно это чувство кажется глупым, пока не испытаешь его на собственной шкуре.
— Так и есть! — Татс оживился и, похоже, даже рассердился. — Я не хочу думать о том, что они вместе, но ничего не могу с собой поделать. Ну как Тимара могла так поступить со мной? Я имею в виду — разве нельзя было заранее сказать обо всем? Предупредить меня или дать мне шанс что-то изменить, прежде чем выбрать Рапскаля, а?
Карсон посмотрел сначала на Седрика, а потом перевел взгляд на гостя:
— Не все в жизни можно спланировать заранее. Иногда что-то вспыхивает внезапно, на пустом месте. Ты так говоришь о том, что Тимара выбрала Рапскаля, как будто она сделала это нарочно, лишь бы позлить тебя. Не обижайся, сынок, но, скорее всего, она вообще не брала тебя в расчет. Когда ты решил сойтись с Джерд, то ведь не задавался вопросом, что думает об этом Тимара? Или Рапскаль и Варкен? Или кто-то еще?
— Когда я решил  быть с Джерд? Ха! — Татс горько рассмеялся и смущенно пояснил: — Да не принимал я никакого решения. Я тогда вообще ни о чем не думал.
— Ну, может, и для Тимары…
Внезапно улыбка исчезла с лица Татса.
— Но она же девушка. А девушки всегда думают о таких вещах, разве нет?
Карсон хмыкнул:
— Ты пришел сюда, чтобы спросить у меня совета относительно женщин? — Он повернулся и многозначительно посмотрел на Седрика. — А ты уверен, что постучался в нужную дверь?
— А куда мне еще пойти? Другие хранители просто посмеются надо мной. Разве что Джерд меня утешит, но мне такое утешение сейчас не нужно… С Сильве говорить бесполезно, потому что она тут же доложит обо всем Тимаре. А вы оба кажетесь такими счастливыми, поэтому я и обратился к вам. Вы старше и опытнее меня, знаете толк в ревности… и в любви.
Последнее слово Татс выговорил с трудом, пряча глаза.
Седрик тоже отвел взгляд от охотника, словно боялся прочесть то, что отразится у него на лице. Некоторое время Карсон молчал. Потом он тихо произнес:
— Ох, Татс, любовь к кому-то — это не то безумное влечение, которое ты ощущаешь поначалу, такая страсть быстро проходит. Ну, может быть, она и не совсем пройдет, но утихнет, а потом, когда ты меньше всего этого ждешь, вдруг вспыхнет снова. Но суть не в этом. Когда ты любишь человека, то всегда стремишься быть рядом с ним. В горе и в радости, в хорошие времена и в плохие. Потому что благодаря этому человеку все, что с тобой происходит, делается лучше. Ну, или хотя бы становится более терпимым. Вот что такое любовь.
— Да. Это я и чувствую к Тимаре.
Седрик посмотрел на Карсона. Охотник медленно покачал головой:
— Прости, Татс, но я в этом сильно сомневаюсь.
Юноша вскочил на ноги:
— Я не вру!
— Я знаю, что не врешь. Ты и сам веришь в то, что говоришь. Но… Только, пожалуйста, не злись. Я скажу тебе то же самое, что говорил недавно Дэвви. Не обижайся, однако ты просто недостаточно взрослый, чтобы понимать, о чем толкуешь. Ты хочешь Тимару, и я уверен, тебе нравится быть с ней. Я также не сомневаюсь в том, что тебя сводит с ума мысль, что сейчас она с Рапскалем, а не с тобой. Но я вижу перед собой молоденького парнишку с крайне ограниченным выбором партнерш и весьма незначительным жизненным опытом…
— Ты не понимаешь! — воскликнул Татс и повернулся к двери. Он распахнул ее и задержался, чтобы натянуть капюшон.
Карсон не пытался его остановить.
— Неправда, Татс, я прекрасно тебя понимаю, поскольку и сам через все это проходил. А когда-нибудь ты будешь на моем месте и скажешь те же самые слова какому-нибудь юнцу. И он, вероятно, не…
— Что это? Смотрите! Неужели пожар? Кельсингра горит? — Татс замер в дверях, глядя вдаль через склон на другой берег реки.
В два шага Карсон оказался рядом с ним:
— Понятия не имею. В жизни не видел ничего подобного. Свет идет из окон, но он такой белый!
Раздался гул, настолько глубокий, что Седрик скорее почувствовал его, чем услышал. Он встал и, закутавшись в одеяло, тоже подошел к двери. И вдалеке, в ночной темноте, увидел город таким, каким никогда не видел прежде. Это было не отдаленное скопление зданий, а неровный узор из прямоугольных огоньков, разбросанных вдоль берега и уходящих вдаль до самых, как Седрик догадался, холмов. Пока молодой человек смотрел, внизу, на реке, загорались все новые и новые огоньки, и у него внезапно перехватило дыхание от осознания, что древний город значительно больше, чем он себе представлял. Кельсингра явно не уступала по размерам Удачному.
— Да пребудет с нами милость Са! — выдохнул Карсон, и в тот же миг гул, который ощущал Седрик, превратился в оглушительный рев десятка драконьих глоток.
— Что это? — изумленно воскликнул он и почувствовал, как Релпда эхом отозвалась на его вопрос.
Его драконица проснулась от света и рева. Какое-то мгновение хранитель ощущал только ее растерянность, а потом в сознание Седрика проникли ее мысли, одновременно радостные и мучительные:
Город проснулся и приветствует нас. Пора вернуться домой. Но мы не можем туда добраться. 

Элис разбудил посреди ночи трубный рев драконов. Она свесила ноги с кровати и поморщилась от прикосновения к холодному полу. Она спала в платье Старшей не только потому, что оно хорошо хранило тепло, но еще и потому, что это был подарок Лефтрина. Элис поспешила к двери хижины, казавшейся без капитана огромной и пустой, и открыла дверь в дождь и темноту.
Но темнота вовсе не была кромешной: по ту сторону реки горели яркие звезды. Элис тряхнула спросонья головой, протерла глаза и взглянула снова. Нет, это не звезды. И не огни. Окна горели тем странным светом, который могла вызвать лишь магия Старших. В городе что-то произошло, что-то началось. Элис наблюдала за происходящим со смесью страха и разочарования.
«Я должна была быть там, когда это случилось. Кто это сделал и как?»
Впрочем, догадаться было нетрудно. Она знала, что порывистый и бесшабашный Рапскаль, с самого начала пути напоминавший ей озорного мальчишку, продолжает посещать город в отсутствие Лефтрина, и подозревала, что он не внял предупреждениям капитана об опасностях, связанных с камнем памяти. И то, что происходит в Кельсингре сейчас, тоже его рук дело: наверняка парень что-то случайно обнаружил или совершил. Если это удивительное явление было похоже на другие виды магии Старших, с которыми Элис сталкивалась прежде, то оно продлится какое-то время, а затем — так же внезапно, как и началось, — исчезнет навсегда.
А она, как на грех, не там, а здесь, на другом берегу реки.
Слезы жгли ей глаза. Элис сердито сморгнула их. Не время плакать. Надо внимательно смотреть и пытаться запомнить, какие из далеких зданий освещены, а какие остались темными. Все это следует записать. Если окажется, что Элис суждено было стать свидетельницей последнего проявления величественной магии Старших, она, по крайней мере, все тщательно сохранит для истории.

— Давайте устроим какое-нибудь более надежное укрытие для госпожи Старшей и ее ребенка, — предложил Хеннесси, расположившись за столом в камбузе.
Он покосился на сидевшую рядом женщину под вуалью, словно бы ожидая ее одобрения. Но Тилламон Хупрус по-прежнему молчала.
Лефтрин тупо кивнул: он был так измучен, что в ушах звенело от усталости, и капитан потряс головой, чтобы в мозгах хоть немного прояснилось. Времени на отдых просто не было.
— А что, кофе у нас больше не осталось?
— Есть немного, — ответила Беллин.
Она взяла с железной печки кастрюлю и принесла ее к столу, наполнила для капитана большую кружку, а когда Рэйн подвинул свою на середину стола, налила и ему тоже. Лефтрин посмотрел на Старшего, сидевшего напротив, — донельзя усталого и взволнованного. Рэйн Хупрус так нуждался в помощи капитана и его корабля, чтобы спасти своего новорожденного сына. Но в истории, которую поведал его двоюродный брат, упоминались калсидийские шпионы, и Лефтрин подозревал, что знает по крайней мере одного из них. И если он сейчас открыто бросит Синаду Ариху вызов, то можно только догадываться, что тот предпримет в ответ. Расскажет, что Лефтрин незаконно использовал диводрево, чтобы усовершенствовать свой корабль? Или что именно капитан тайно провез Ариха вверх по реке Дождевых чащоб? А это поставит под удар не только самого Лефтрина, но и всю команду…
Его люди сделали все, чтобы сохранить тайну корабля. В то время они просто приняли выбор капитана, безоговорочно поддержав его. Когда же калсидиец исчез со Смоляного, никто не задал ни единого вопроса. Но сейчас все невольно чувствовали себя виноватыми: их стремление обезопасить себя обернулось против них же самих. Скрывая один проступок, Лефтрин совершил другой, и вряд ли этому можно найти оправдания. Страшно представить, какой шум поднимется в Дождевых чащобах, если об этом станет известно. А что скажет Элис, когда все узнает? А Рэйн и Тилламон небось и не догадываются о его переживаниях.
Скелли неуверенно проговорила:
— Но Малта не совершила ничего плохого. Это калсидийцы собирались убить ее и ребенка. Почему бы нам просто не пойти в Совет торговцев? Разве мы не обязаны предупредить их? Пусть поймают второго злодея!
Капитан кинул на Скелли предостерегающий взгляд. Лучше бы ей успокоиться и помолчать. И пояснил:
— Совет подкуплен.
Теперь Лефтрин был абсолютно уверен в этом. Кто-то умышленно закрывает глаза на присутствие здесь калсидийцев. Кассарик — город небольшой. И если, как сказала Малта, шпионы спокойно перемещаются туда-сюда, закупают товары, а один из них живет в борделе, то власти просто не могут об этом не знать. И значит, у калсидийцев есть покровители, которых они либо подкупили, либо шантажируют.
— Неужели весь Совет? — ужаснулся Рэйн.
— Возможно, и не весь. Но мы этого не знаем наверняка, а если вдруг обратимся не к тому человеку, то окажемся в ловушке.
— И время дорого, — заметила Беллин. — Если калсидийцы бывают в городе, а члены Совета ничего не предпринимают, значит им это выгодно. А Смоляной ясно выразился: пока он сохраняет жизнь ребенку, но чем раньше мы найдем для малыша дракона, тем лучше.
Лефтрин отхлебнул кофе и сказал:
— Интересно, как именно дракон может помочь мальчику?
На самом деле он прекрасно помнил, каким образом драконы изменяли своих хранителей, давая им выпить своей крови или съесть чешуйку. Но не хотел раскрывать их тайны. И в любом случае лучше говорить об этом, чем о том, как низко пал Совет Кассарика. Торговля с Калсидой под запретом, и он знал, на какой риск идет, когда был вынужден переправить Ариха вверх по реке. Но убивать драконов и продавать их плоть — это было еще худшим преступлением, нарушением договора с Тинтальей. Да раньше мысль о подобном кощунстве никому даже в голову прийти не могла. Страшно представить, что же такое творится в Дождевых чащобах! Поэтому гораздо удобнее обсуждать, зачем новорожденному ребенку нужен дракон, чем мучиться над вопросом: что могло заставить человека предать свой народ?
Рэйн, ничего не ведавший о душевных терзаниях капитана, попытался ответить на его вопрос:
— Я и сам не до конца все понимаю. — Он вздохнул. — Мы с Малтой и ее братом Сельденом изменились из-за того, что драконица Тинталья приблизила нас к себе. Но у нас были годы, чтобы это хорошенько обдумать и обсудить. Мы считаем, что жизнь рядом с драконами или с артефактами из городов Старшей расы меняет людей, даже младенцев в утробах матерей. Но Тинталья пристально следила за происходящими с нами переменами, и вместо традиционного наследия Дождевых чащоб — уродства и ранней смерти — она наградила нас изяществом и красотой. И возможно, даже более долгой жизнью, хотя этого мы пока не знаем наверняка. — Рэйн снова вздохнул, на этот раз еще более тяжко. — Мы считали это благословением. Вплоть до недавнего времени. Я надеялся, что наш сын унаследует все преимущества родителей. Малта, правда, питала меньше надежды, чем я, и ее опасения оправдались. Наш мальчик действительно сильно отмечен Дождевыми чащобами, но не в лучшую сторону: когда он родился, то был серого цвета и сначала даже не плакал. Жена подумала, что Смоляной поможет ребенку, поэтому принесла его сюда. Поскольку диводрево — это кокон невылупившегося дракона, мы надеялись, что живой корабль сможет направить изменения в теле младенца на правильный путь. Но Смоляной объяснил Малте, что это не в его силах: чтобы наш сын выжил и со временем превратился в Старшего, нужен настоящий дракон. — Рэйн замолчал и теперь просто смотрел на капитана.
Еще совсем недавно Рэйн казался Лефтрину таким величественным и стоящим несоизмеримо выше его на социальной лестнице: он был настоящим Старшим, отпрыском богатой и уважаемой семьи торговцев, изысканно одетым и высокомерным. Теперь же перед ним был самый обычный человек: совсем еще молодой, растерянный и несчастный.
На некоторое время камбуз погрузился в тишину, а затем Рэйн горячо взмолился:
— Пожалуйста, не могли бы вы отвезти нас в Кельсингру, к драконам? И сделать это как можно скорее?
Решение было за капитаном, полноправным хозяином Смоляного. Никто не имел права советовать ему, как поступить: на его корабле демократии не было и в помине. Но когда Лефтрин, подняв уставшие и воспаленные глаза, обвел взглядом всех матросов, собравшихся на камбузе, он легко прочел их мысли. Если он согласится, Беллин мигом отдаст швартовы, а Скелли бросится ей помогать. Хеннесси напряженно наблюдал за капитаном. Большой Эйдер стоял, как всегда, ожидая его приказа; он был одет в новую чистую рубашку, потому что надеялся позже повидаться с матерью, но наверняка готов был ради такого случая отменить все свои планы. Григсби, рыжий корабельный кот, легко вспрыгнул на столешницу, на секунду застыл, а затем подошел к Рэйну. Тот начал рассеянно гладить кота, и Григсби громко замурлыкал.
— То есть ты вообще ничего не хочешь рассказать Совету? Ни о калсидийцах, ни о том, что Малта, защищаясь, убила одного из них?
— Я уверен, что они и сами скоро узнают о его смерти, — мрачно отозвался Рэйн. — Как только труп этого типа обнаружат, то сразу же доложат обо всем Совету.
— Было бы интересно посмотреть, как это будет. Заметить, кто испуганно вздрогнет; понять, кому известно больше, чем следовало бы.
— Но это может быть опасно. — Рэйн невесело хмыкнул и заключил: — И вообще, я в эти игры больше не играю. Мне нет никакого дела до их грязных делишек. Меня волнует только мой сын. И Малта.
Лефтрин коротко кивнул:
— Прекрасно тебя понимаю. Но все не так просто: мы вернулись в Кассарик по нескольким причинам. Хранители и Элис хотели сообщить родным, что они живы. Я должен был отчитаться перед Советом, что полностью выполнил условия контракта. Но самое главное дело еще не сделано: я намерен получить причитающуюся нам плату и загрузить на борт судна припасы. Вот почему мы до сих пор здесь. Нам никак не обойтись без этих денег. Сегодня лавочники отпустили мне товары в долг, и их хватит на мою команду, но это — капля в море по сравнению с тем, что нам нужно. Мы, считай, основали небольшое поселение в верховье реки, но у нас нет самого необходимого из вещей, а зима еще только началась. Там очень холодно. Нам нужны теплая одежда, продукты, охотничьи снасти, строительные материалы. Тот город — Кельсингра — не для нас, а даже если бы мы и захотели в нем остаться, он совершенно не приспособлен для жизни. Нам придется задержаться здесь и дождаться денег, чтобы приобрести все, что нужно, и трудно сказать, как долго придется ждать от Совета выплат.
Рэйн пристально посмотрел на капитана, и внезапно лицо его просияло.
— За деньгами дело не станет. Пусть Совет торговцев подавится обещанным. Обойдемся и без них. — Увидев на лице капитана недоумение, он беспечно махнул рукой. — У Хупрусов нет недостатка в средствах. Я позабочусь, чтобы на баркас погрузили все необходимое, и считай это лишь скромной платой за то, что я прошу. Сын для меня дороже всего. Я понимаю: там, куда мы собираемся, опасно и жить придется в очень суровых условиях. Но если мы останемся здесь, наш мальчик умрет. — Он вздохнул и заключил: — Так что мы все равно поплывем с вами, если, конечно, вы согласны взять нас с собой.
Все на камбузе затаили дыхание, ожидая ответа капитана. Лефтрин подумал об Элис, о том, что бы она сказала, если бы сейчас была здесь. Он должен поступить так, чтобы любимая им гордилась.
Это дитя мне родня. Его мать уже доверила его мне. И я возьму малыша к драконам! 
Живой корабль редко настолько прямо говорил с Лефтрином. Капитан посмотрел на остальных, гадая, слышали ли они Смоляного так же ясно, как и он, но все смотрели только на него. Элис как-то спросила его, умеют ли живые корабли, подобно драконам, наводить чары. И он ответил тогда, что нет, однако теперь в этом усомнился. Какое-то мгновение Лефтрин колебался, а потом, под впечатлением того, что сказал ему Смоляной, произнес вслух:
— Семья есть семья. И кровь гуще воды, даже если это вода из реки Дождевых чащоб. Мы постараемся отплыть завтра. — Однако, увидев, какой радостью загорелись глаза Рэйна, капитан осадил его: — Все будет зависеть от того, сумеешь ли ты найти деньги и закупить необходимое. Придется обойтись тем, что можно купить в Кассарике или быстро доставить сюда из Трехога. — Лефтрин покачал головой, зная, что, к сожалению, далеко не все сумеет достать так быстро. — Черт! — сказал он вслух, обращаясь скорее к себе, чем к Рэйну. — Я рассчитывал еще приобрести немного живности: нескольких овец, кур, парочку коз…
Рэйн уставился на него как на сумасшедшего:
— Зачем? Чтобы во время путешествия по реке был запас свежего мяса?
Лефтрин покачал головой, думая обо всем том, чего он не сказал Совету, о том, чего еще не знал никто в Кассарике.
— Чтобы обзавестись хозяйством на новом месте. Там есть земля, Рэйн Хупрус. Луга. Густая трава на сухой земле. Горы и холмы вдалеке. Если мы сумеем достать скот, то будем там процветать.
Рэйн скептически заметил:
— Но тогда пришлось бы заказывать семена и скот в Удачном и, скорее всего, ждать потом до самой весны!
Лефтрин нетерпеливо кивнул:
— Знаю. Но чем раньше я все закажу, тем быстрее мне это доставят. Ничего, я что-нибудь придумаю. Есть у меня в Удачном один знакомый, который знает, что я всегда плачу по счетам. Пошлю ему весточку, попрошу помочь.
Однако капитан и сам сомневался в успехе своей затеи: кому охота доставлять животных в такую даль — еще подохнут по дороге.
— Нет, так не пойдет, — решительно покачал головой Рэйн. — Ты забыл, что у семейства моей жены тоже есть живой корабль. Я напишу письмо Треллу и Альтии. Они привезут все, что пожелаешь. В назначенный день будут ждать с товаром в Трехоге. Даю тебе слово. И это тоже войдет в нашу плату за проезд.
Улыбка медленно расплывалась по лицу капитана.
— Молодой человек, мне нравится, как ты ведешь дела. Тогда будем считать, что сделка заключена. Для тебя будет достаточно скрепить наш договор рукопожатием?
— Конечно! — И Рэйн наклонился через стол, чтобы пожать руку Лефтрину. — Я немедленно заставлю вращаться все колеса, разбужу всех лавочников и владельцев складов, чтобы товары начали доставлять еще до рассвета.
Лефтрин удержал руку Рэйна:
— Не спеши. Думаю, не стоит привлекать лишнее внимание к нашему отплытию. И будет лучше, если никто не заметит связи между тобой и моим кораблем. Ведь кто-то уже пытался убить твоих жену и сына. Мы знаем, что сейчас в городе есть как минимум еще один калсидиец, а может быть, и больше. Не забывай, что Малта пролила кровь, и ей за это могут попытаться отомстить. Лучше никому не знать, где вы находитесь. Вы вдвоем останетесь на борту Смоляного и спрячетесь. Вы исчезнете.
— Не вдвоем, а втроем!
Женщина в углу камбуза сидела так тихо, что Лефтрин почти забыл о ее присутствии. Лицо ее скрывалось под вуалью, как было принято в Дождевых чащобах, и там это не вызывало удивления, но в Кассарике или Трехоге выглядело необычно. Теперь же она легким жестом подняла вуаль и показала свое отмеченное Дождевыми чащобами лицо. Это был знак доверия.
— Я тоже поплыву с вами. Меня зовут Тилламон Хупрус. Я сестра Рэйна.
— Рад знакомству, Тилламон! — Лефтрин поприветствовал ее коротким поклоном.
— Ты поплывешь с нами? — Рэйн был поражен. — Но… Тилламон, ты хорошо подумала? Мама будет беспокоиться, если мы все разом исчезнем. Я хотел отправить тебя обратно, чтобы ты рассказала ей, что тут произошло. И ты могла бы сопровождать капитана Лефтрина с кредитным обязательством от семейства Хупрусов, дабы подтвердить, что он действует на законном основании, и…
Он растерянно замолк: сестра отрицательно качала головой, причем с каждой его фразой все решительнее.
— Нет, Рэйн! Я не вернусь в Трехог. Я с самого начала не собиралась. Я надеялась, что почувствую себя свободнее здесь, в Кассарике, но ошиблась. Даже в Дождевых чащобах я не могу избежать косых взглядов и насмешек незнакомцев. Я знаю, мама думала, что пригласить татуированных переехать сюда и жить среди нас, стать частью нашего общества будет правильным. Но они ненавидят нас! Нам говорят, чтобы мы не обращали внимания на то, что они были рабами, а многие — преступниками, и на то, что все они отмечены клеймом, словно бы чье-то имущество. Но они почему-то считают себя вправе издеваться над нами, и в результате я чувствую себя чужой на своей же собственной земле.
— Но не все же татуированные такие! — устало возразил Рэйн.
Тилламон резко повернулась к брату:
— Знаешь что, Рэйн? Мне все равно. Мне плевать, много ли среди них хороших людей. Мне плевать, сколько из них были несправедливо порабощены и как сильно они переживают из-за татуировок на лицах. Главное, что раньше у меня была нормальная жизнь, а их появление здесь все разрушило. Мне неуютно в собственном доме. Поэтому я поплыву с вами. Отправлюсь в Кельсингру, где нет чужаков. Но я помогу вам: найму маленькую лодку, чтобы быстро попасть в Трехог и вернуться обратно, или пошлю почтового голубя. Я прослежу, чтобы торговцы приняли кредитное обязательство от семьи Хупрусов и чтобы мы получили все необходимое. Я буду всем говорить, что вкладываю свои собственные средства в новую экспедицию капитана Лефтрина и хочу, чтобы эта сделка осталась в тайне. Я помогу всем, чем смогу. Но вы не оставите меня здесь, в Кассарике, я тоже отправляюсь в Кельсингру!
— Неужели в Трехоге все действительно стало так плохо? — тихо спросил Хеннесси.
— Нет… — начал Рэйн, — просто…
— Да! — перебила его сестра. Она в упор смотрела на Хеннесси, как будто хотела вызвать его на дуэль. — Если ты лишь слегка отмечен Дождевыми чащобами, то еще ничего. Но те из нас, кто изменен сильнее, постоянно слышат в свой адрес злобные насмешки и замечания. Как будто мы грязные или заразные! Как будто на нас смотреть тошно. Я не могу так больше жить. И не буду! — Она резко перевела взгляд на капитана. — Ты сказал, что вы основали небольшую колонию? Думаю, что недостатка в желающих поселиться там не будет, если люди узнают, что все измененные Дождевыми чащобами смогут мирно жить в Кельсингре!
— Не просто мирно! — добавил Хеннесси и улыбнулся Тилламон. — Когда вы увидите хранителей, то поймете, что я имею в виду. Их изменения зашли дальше, чем вы думаете. И они говорят, что становятся Старшими. Самыми настоящими Старшими. — Он засучил рукав, чтобы показать, насколько чешуйчатой стала его кожа. — Все мы изменились, проведя время с драконами.
— Значит, появляются новые Старшие? — ошеломленно спросил Рэйн.
— Колония Старших? Место, где изменения — это нормально? — В глазах Тилламон вспыхнула безумная надежда.
Лефтрин устало оглядел камбуз. Внезапно он почувствовал, что вымотался до предела.
— Лично я иду спать, — объявил он, — поскольку нуждаюсь в отдыхе. И очень советую всем остальным тоже хоть чуть-чуть отдохнуть, пока есть такая возможность. Если вы не сможете заснуть, — он посмотрел на Рэйна и Тилламон, — то неплохо бы подготовить документы, которые нам понадобятся, чтобы загрузить корабль, и отправить сообщения родным. Хеннесси, придумай, как соорудить на носу укрытие получше. Скелли, покажи Рэйну и Тилламон каюты, в которых путешествовали Седрик и Элис. Сейчас они пустуют, и их можно занять. — Неожиданно капитан зевнул и сам удивился. Его последний приказ был адресован Сваргу. — Поставь часовых на палубе и на причале. Я не хочу, чтобы нас застали врасплох.
Направляясь к себе в каюту, Лефтрин пытался понять, во что он ввязался и есть ли хоть какой-то шанс скрыть то, что он в прошлом имел дело с Синадом Арихом.

Холод разбудил Элис на рассвете. Она встала, развела огонь и села рядом с очагом, не желая возвращаться в пустую кровать. Надо же, за все годы супружества с Гестом она никогда не жалела о том, что его нет рядом с ней в постели, за исключением той первой брачной ночи, когда он так обидел ее. А вот по Лефтрину, которого Элис полюбила меньше года назад, она тосковала очень сильно. Его отсутствие делало кровать пустой, даже когда она сама спала там. Она скучала по его грузному телу, ей не хватало его дыхания рядом. Ведь если Элис, пробудившись ночью, касалась Лефтрина, он всегда просыпался и в ответ обнимал ее и прижимал к себе.
А иногда и больше, чем просто прижимал. Элис почувствовала вожделение, и ее тело ответило на это болью более острой, чем голод или жажда. Она хотела его еще сильнее, чем прежде. Близость с Гестом никогда не была приятной, тогда как с Лефтрином все обстояло наоборот.
Она натянула одеяло повыше на плечи и придвинулась к огню, но потом передумала и пошла к самодельной сушилке. Ее платье Старшей было так же прекрасно, как и в тот день, когда Лефтрин подарил ей его. Элис постирала свой наряд вчера вечером не потому, что он запачкался, а просто потому, что регулярно делала это раз в неделю. Сейчас, едва она сунула голову в ворот платья, ткань скользнула по телу, обволакивая его теплом и уютом. Элис сразу согрелась и вздохнула с облегчением. Вот только ступни ног остались на холоде. «Не гневи судьбу!» — упрекнула она себя. Элис старалась не носить это замечательное платье, когда занималась грязной или тяжелой работой. Правда, материал был очень плотным и вряд ли бы порвался, но ни к чему лишний раз рисковать.
На завтрак у Элис была копченая рыба. Опять… Как же ей это надоело! Она мечтала о тостах с яйцами и капелькой джема и о чашке нормального чая. Как мало нужно для счастья! Увы… Было бы замечательно, если бы Лефтрин привез все это, но она не знала, когда он вернется. Капитан убеждал Элис, что спуск по течению займет гораздо меньше времени, чем путь сюда, тем более когда корабль уже изучил реку. Но она особо не обольщалась: кто знает, какие непредвиденные осложнения могут возникнуть по дороге. Каждое утро Элис гадала, не вернется ли ее капитан именно сегодня, но постоянно приказывала себе не забивать голову пустыми надеждами, а вместо этого найти какое-нибудь дело.
Ну что же, сегодня у нее будет чем заняться! Элис залила кипятком сбор из местных трав. На вкус получилось неплохо, да и выпить с утра горяченького — самое то, хотя чаем это все равно назвать трудно. Она проглотила кусочек копченой рыбы, запила его травяным отваром и подумала, что во всем есть свои плюсы. По крайней мере, прием пищи не занимает много времени. При таком рационе за трапезой рассиживаться уж точно не станешь!
Позавтракав, Элис ополоснула лицо и руки, затем обернула ноги тряпками и сунула их в дырявые сапоги, после чего накинула изношенный плащ и вышла на улицу. Ночью дул ветер и шел дождь, но сейчас мокрая трава по всему склону была залита яркими солнечными лучами. Элис посмотрела вдаль, на тот берег широкой реки, где стоял легендарный город.
На таком расстоянии нельзя было понять, продолжает ли гореть свет хотя бы в некоторых окнах. Это станет ясно только ночью. Но Элис боялась, что это загадочное явление вряд ли продлится долго: магия Старших, в застывшем виде сохранявшаяся десятилетиями, чаще всего после недолговременного проявления исчезала навсегда. Ну до чего же обидно, что на этот раз все произошло без нее.
Обычно Элис описывала все свои находки и открытия в хронологическом порядке, но сейчас, к великому сожалению, она была вынуждена отступить от этой системы, поскольку делала заметки на обороте изображения гобелена Старших, который зарисовала еще в бытность свою в Удачном. Когда чистая бумага закончилась, Элис пришлось пересмотреть все свои более ранние записи, чтобы найти страницы с широкими полями, которые можно было использовать. Это ей не слишком нравилось, но иного выхода не было. Она не могла откладывать знакомство с городом до приезда Лефтрина.
Элис горела желанием немедленно продолжить свои исследования. Как только Хеби принесет назад Рапскаля, она серьезно поговорит с ним, поставит вопрос ребром, потребовав полный отчет о его пребывании в Кельсингре. Она очень надеялась, что юноша не причинил древнему городу большого вреда, но в глубине души была готова услышать, что его глупость привела к серьезным разрушениям. Но хуже всего, если опасения Лефтрина подтвердятся и окажется, что мальчик все глубже погружается в воспоминания Старших, заключенные в камне. Тогда Рапскаль застрянет в прошлом, превратится в тень самого себя, утратив настоящий мир и выпав из реальности. Он променяет свою собственную жизнь на призрачное существование Старших, живших много веков назад.
Ну, куда же запропастилась Хеби? Элис немедленно получила ответ на свой вопрос, увидев летящую над рекой алую драконицу. Гнев женщины тут же испарился, и она застыла в изумлении. Когда клочья тумана рассеялись, оказалось, что Хеби летит значительно быстрее и увереннее, чем прежде. Должно быть, возможность самостоятельно охотиться помогла ей окрепнуть. Описав круг в воздухе и чуть накренившись, красный дракон снова устремился к далекому берегу, а взгляд Элис вдруг зацепился за какой-то другой летящий силуэт.
Элис всмотрелась, потом протерла глаза руками и взглянула снова. Может, показалось, и это всего лишь какая-нибудь птица с оперением синего цвета? Но нет, похоже, зрение ее не обманывало: вот силуэт накренился, стали видны широкие крылья, и далекая фигурка превратилась в летящего синего дракона. Это и правда Синтара!
Элис поразила не только вдруг обретенная способность королевы драконов летать, но и ее потрясающая красота. Синтара блестела и переливалась на солнце, словно ожерелье из сапфиров, оправленных в серебро.
— О, царица неба, до чего же великолепны твои цвета. Тут есть все оттенки синего: и сапфировый, и лазурный, и ультрамариновый! — благоговейно выдохнула Элис.
И почувствовала, что далекая драконица с удовольствием приняла ее искреннее восхищение.

Двадцать седьмой день месяца Перемен, седьмой год Вольного союза торговцев 
От Детози, смотрительницы голубятни в Трехоге, — Рейалу, исполняющему обязанности смотрителя голубятни в Удачном 

Наш главный почтмейстер разрешил мне отправить тебе голубя, чтобы сообщить важные новости. Мы с Эреком нашли способ, окуривая клетки, избавиться от красных вшей. Возьми побольше кедровых веточек (чем свежее, тем лучше) и хорошенько их измельчи. Смешай их с ягодами горького дикого винограда; если он у вас не растет, сообщи нам: тут этого добра предостаточно, так что можем поделиться. Добавляй в эту смесь растительное масло, пока она не загустеет и не станет держать форму. Используй в качестве основы древесный уголь: его должно быть много, чтобы хватило до утра. 
Перед тем как приступить к окуриванию, убери из клетки птиц. А потом поставь туда горшочек со смесью, и пусть горит всю ночь. Утром хорошенько проветри клетку и выкини старое гнездо. Мы еще моем стенки мыльной водой, но мне кажется, что все-таки помогла именно смесь. Мы нашли утром в голубятне просто невероятное количество дохлых вшей. Оказывается, многие паразиты прятались в растрескавшихся деревяшках. 
Я надеюсь, ты понимаешь, что птиц в клетки нужно возвращать абсолютно чистыми, без вшей или гнид, иначе все это не имеет смысла: зараза снова распространится. 
Нам несколько раз сообщали, что видели летающих с письмами птиц, не принадлежащих гильдии Голубиной почты. На нас сильно давят, настаивая, чтобы мы поскорее сняли карантин, но наш главный смотритель заявил, что не намерен делать этого, пока не настанет день, когда не умрет ни одна птица. Лично я продлила бы этот контрольный срок до трех суток. 
Есть и другие новости. Смоляной вернулся, но ни Мельдара, ни сбежавшей жены Финбока на его борту нет. Капитан Лефтрин заявил, что они, а также хранители драконов решили остаться в городе Старших, который якобы нашли, следуя вверх по реке. Он хотел получить деньги за всех участников экспедиции, но Совет, конечно же, на это не согласился. Каких только слухов не ходит! Одни подозревают капитана в нечестной игре и чуть ли не убийстве. Другие возмущаются тем, что он ничего толком не рассказал о своей находке, и собираются последовать за Лефтрином, когда он поплывет обратно. Ну-ну, удачи им! 
Помни: окуривать клетки нужно всю ночь, иначе толку не будет. От души надеюсь, что вскоре все наши птицы будут здоровы и вновь взмоют в небо! 
А завтра мне придется на некоторое время забыть обо всех этих бедах и принять на себя заботы невесты! 
Твоя тетушка Детози 

Глава 13. Мучительные раздумья

Тимара проснулась в объятиях Рапскаля; мало того, он перекинул через нее одну ногу. Он тотчас открыл глаза и попытался притянуть девушку к себе.
— Не надо, — мягко сказала Тимара и отодвинулась от него.
Рапскаль недовольно поморщился, но подчинился. Тягостные размышления охладили страсть Тимары. Она и сама не знала толком, в чем причина: чувствует ли она себя виноватой, поскольку нарушила установленные отцом правила, или боится забеременеть? В сером утреннем свете, проникавшем в комнату, все выглядело иначе. Тимара очень хорошо помнила, что сделала прошлой ночью, вот только не понимала, почему это произошло. Да, вчера она вдруг почувствовала себя красивой, желанной, и это дало ей непривычное ощущение власти. Но неужели это могло заставить ее напрочь позабыть о здравом смысле?
По комнате разливалось приятное тепло, но девушка ощущала себя неуютно, поскольку была голой. Сейчас поношенная туника показалась ей еще менее привлекательной, чем прежде. Чувствуя себя шпионкой и воровкой, Тимара направилась к платяному шкафу и выбрала одно из сложенных платьев Старших. Когда Тимара развернула одеяние, оно замерцало серебряно-голубыми переливами. Она натянула его через голову и просунула руки в рукава. Платье было пошито на кого-то явно более крупного, чем она, что позволило ее сложенным крыльям свободно поместиться внутри. Девушка подвернула манжеты, подгоняя рукава под себя. С надеждой заглянув в шкаф, она обнаружила там ряд крючков с поясами и шарфами. Тимара взяла один и подпоясалась, чтобы длинный подол не мешал ходить. Затем она повела плечами, и ткань легко приспособилась к ее крыльям.
— Там и обувь есть, — напомнил Рапскаль.
Тимара бросила на него взгляд через плечо. Облокотившись на локоть, он бесстыдно наблюдал за тем, как она одевалась. Заметив восхищение в его глазах, девушка залилась румянцем и поспешно отвернулась. Смущение или гордость чувствует она от того, что Рапскалю нравится смотреть на нее? Тимара и сама не знала. Наклонившись, она увидела полку с обувью. Выбрала синие полусапожки и стала их примерять. Чешуйчатая ткань приняла форму ноги, моментально найдя ее пятку. Когда Тимара разгладила ее на голенях и лодыжках, сапоги обняли ее ноги и сели как влитые. Одежда и обувь, которые подстраиваются под тело владельца, неизменно оставаясь чистыми и теплыми… Волшебство, да и только.
— Подбери и мне что-нибудь, — попросил Рапскаль.
— Женское платье?
Он пожал голыми плечами:
— В воспоминаниях, которые хранят камни, все Старшие были в таких нарядах: и мужчины, и женщины. Некоторые платья были покороче, а под них надевали штаны. Мне все равно, кто последним носил эту одежду, моя-то превратилась в лохмотья.
Сложенные одежды стопкой лежали на полке. Тимара порылась там и вытащила золотисто-коричневый наряд.
— Попробуй это, — предложила она.
— А красного нет? — спросил Рапскаль.
Она отрицательно помотала головой.
— Ну ладно, — ответил он.
Девушка смутилась, когда Рапскаль встал с постели и подошел к ней. Она попыталась отвести взгляд от его гениталий, но не смогла и услышала довольный смешок.
— Прикройся, — строго велела Тимара, бросая ему одежду.
— Ты и правда хочешь именно этого?
— Да, — решительно заявила она, хотя на самом деле вовсе не была в этом уверена. При виде его обнаженного тела у нее внутри разлилось тепло. Но Тимара запретила себе поддаваться искушению.
Она наблюдала, как Рапскаль натягивает платье через голову и засовывает руки в рукава. Одежды Старших были прямыми и длинными, до самых щиколоток. Подол был достаточно свободным, чтобы делать широкие шаги, а верх красиво облегал его плечи и грудь. Когда Рапскаль оделся, Тимара не увидела в этом наряде ничего женского. Он подпоясался ярко-красным поясом и нацепил зеленые сапоги. Ну, просто буйство красок! Цвета были настолько яркими и кричащими, что Тимара невольно улыбнулась. Это было очень в духе Рапскаля — вырядиться подобным образом.
Он поспешил оглядеть себя в зеркале, а затем повернулся к ней:
— Здорово быть хорошо одетым, правда? Эх, если бы сейчас еще и перекусить, то больше, кажется, и мечтать не о чем.
При этих его словах у Тимары проснулся зверский аппетит. Вчера она не взяла с собой обед, поскольку думала, что они пробудут в городе лишь полдня.
— У тебя есть какая-нибудь еда? — с надеждой спросила девушка.
— Ни крошки! — весело ответил Рапскаль. — Может, еще немного погуляем по Кельсингре, прежде чем лететь обратно? — Он поднял голову, и взгляд его стал отсутствующим. — Хеби сегодня рано проснулась. Она уже отправилась охотиться, так что, скорее всего, убьет добычу, съест ее и ляжет поспать, прежде чем вернется за нами. А Синтара не может перенести нас назад?
— Это исключено, — вздохнула девушка. Ей даже не нужно было спрашивать.
Тимара попыталась по примеру Рапскаля мысленно войти в контакт со своей драконицей, но ощутила только ее присутствие, так и не узнав, где она сейчас и что делает. Что ж, Синтара верна себе: если она сама не захочет, чтобы Тимара что-то о ней знала, то ни за что не скажет.
Рапскаль пожал плечами:
— Ни дракона, чтобы вернуться, ни пищи, чтобы поесть… Ладно, давай пока хотя бы посмотрим, что в этом доме еще имеется. Пойдем.
Он протянул ей руку, и Тимара без колебаний взяла ее. Его рука была теплой и сухой, покрытой гладкими чешуйками. Непохоже, чтобы ее прикосновение взволновало Рапскаля: он просто вывел девушку из комнаты в коридор.
Первая дверь, которую они попробовали распахнуть, не поддалась, хотя Рапскаль изо всей силы дергал ее и даже пинал ногами. В коридор выходило около десятка дверей, но только две из них были незаперты. Обе комнаты оказались похожи на ту, где они провели ночь. В первой остались только крупные предметы мебели, как будто ее хозяин упаковал вещи и уехал, а во второй они обнаружили еще один шкаф с одеждой и обувью. Правда, там также лежало несколько пар брюк. Тимара решила, что здесь жил мужчина-Старший, но без колебаний примерила их на себя: Рапскаль прав, не все ли равно, кто все это прежде надевал.
Одежда беспорядочно лежала на полках, а все горизонтальные поверхности в комнате были заполнены разными вещицами.
— Что это? — Тимара указала на горстку каких-то странных плоских камешков с изображениями цветов и деревьев.
Рапскаль подошел поближе, чтобы взглянуть на них, пожал плечами и предположил:
— Деньги, наверное. Для нас они совершенно бесполезны. Ну-ка, а тут у нас что? Ага, расческа, несколько забавных маленьких кисточек… две цепочки; нет, подожди, одна порвана. Парочка совсем уж истлевших шнурков. Маленькие баночки с остатками не то бальзама, не то чернил… Что бы там ни было, оно давно высохло и превратилось в пыль. Вот хороший небольшой нож, но ножны сгнили. А это что?
— Понятия не имею.
Какие-то незнакомые металлические предметы были скреплены друг с другом и снабжены застежками, чтобы можно было добавить дополнительные звенья.
— Ремень?
Рапскаль взвесил находку в руке:
— Я бы такой не надел. Может, это что-то для дракона?
— Возможно, — не стала спорить Тимара. Ее желудок громко заурчал. — Мне нужно поесть, — раздраженно сказала она.
— Мне тоже. Давай возьмем вещи, которые нашли здесь, и пойдем вниз к реке. Может, нам удастся отыскать там съедобные растения, рыбу или еще что-нибудь.
— Вряд ли, — усомнилась она, но лучшего плана у нее не было.
И вновь Тимара почувствовала себя воровкой, когда, сделав из одного платья мешок, складывала туда добычу. Она задержалась, чтобы надеть штаны, да и Рапскаль сделал то же самое. Наверняка их товарищи обрадовались бы любой новой одежде, но она подозревала, что им особенно понравятся именно такие яркие и крепкие вещи, как эти. Тимара предусмотрительно подобрала свои обноски и тоже сложила их в мешок. Суровая жизнь приучила хранителей ничего не выбрасывать. Их ресурсы были настолько ограниченны, что ценной считалась любая вещь, которую можно хоть как-нибудь еще использовать.
Драконьи бани были пусты, но помещение оставалось по-прежнему теплым. Мягкий свет освещал купальню. Здесь было очень уютно, и Тимаре страшно не хотелось снова возвращаться на улицу. Но деваться было некуда. Они закинули свои ноши на плечи и вышли в зимний день. Небо было голубым и безоблачным, воздух холодил девушке лицо, но все остальное оставалось в тепле. Некоторое время они шли молча. Обувь Старших не была похожа ни на что из того, что Тимаре доводилось носить раньше. Она призадумалась: может, надо было надеть поверх нее свои старые ботинки? Вроде бы ноги теплые, но кажется, словно идешь босиком. Она надеялась, что не порвет полусапожки из мягкой ткани.
— Как хорошо, когда есть теплая одежда! — Рапскаль огляделся, а потом задумчиво добавил: — Город изменился, правда? Проснулся.
— Да, — коротко согласилась Тимара, потому что не могла точно сказать, что именно тут изменилось. Наверное, не будь она так голодна, ей захотелось бы это выяснить. Но сейчас все ее мысли занимала еда, а найти в Кельсингре пищу можно было только на берегу реки.
— Теперь, когда Синтара научилась летать, для тебя все будет иначе, — предположил Рапскаль.
Тимара удивленно посмотрела на своего спутника, а потом проследила за его взглядом. Синие крылья мелькали вдали, над предгорьями позади города. Ее драконица летает и охотится. Она молча наблюдала за этим, но Рапскаль не унимался:
— Теперь Синтара сможет сама прокормиться и станет больше и сильнее. Хеби очень быстро выросла, когда наконец начала охотиться самостоятельно и есть то, что хочет. Думаю, сказалось и то, что она теперь больше двигается. К тому же они обе знают, как получить горячую воду, и это тоже пойдет нашим драконам на пользу. А у тебя появится много свободного времени.
Тимара обдумала его слова и возразила:
— Ну, положим, не так уж все и изменится. Я по-прежнему буду охотиться, чтобы помочь другим хранителям накормить драконов.
— Да, но Синтара уже не будет нуждаться в тебе так сильно, как прежде, — ответил Рапскаль.
Тимара покосилась на него, недоумевая: и почему столь невинное замечание так сильно задело ее?
— Вероятно, — мрачно согласилась она.
Внезапно девушке показалось, что она упустила свой шанс. Раньше драконица нуждалась в ней, и у Тимары были месяцы, чтобы завоевать ее. Вместо этого они постоянно ссорились, злились, раздражались и обижались друг на друга, а иной раз дело доходило и до взаимных оскорблений. А теперь за одну ночь все изменилось: Синтара наконец-то освоила искусство полета, и Тимара ей больше не нужна. Синяя драконица и ее хранительница не сумели сблизиться, как некоторые другие. И теперь уже никогда не сблизятся.
— Посмотри вверх! Видишь, Хеби на кого-то пикирует? Она сейчас убьет добычу, съест ее, а потом какое-то время поспит, прежде чем вернуться за нами.
Тимара проследила, как красный силуэт в отдалении резко нырнул вниз, и поискала взглядом синие крылья Синтары, но ничего не увидела. Вполне вероятно, что она уже поохотилась и даже поела. Их связь с драконицей была слишком слаба, чтобы Тимара могла почувствовать это.
Они добрались до прибрежной полосы. Здесь надо было соблюдать предельную осторожность. Раньше разливы реки достигали самого города, уничтожая старые причалы. Вода подмывала улицы и дома ниже по течению и поглощала их. Здесь было глубоко, и Тимара опасалась стоять близко к краю, уж больно берег ненадежный. Она следовала за Рапскалем, который шел впереди со спокойной уверенностью. Они оказались там, где из воды торчали старые сваи. Здесь каменная окраина города уже рухнула в ледяную воду, создавая крутой и каменистый берег.
— Подожди тут, — велел Рапскаль, и Тимара присела на корточки, наблюдая за ним.
Он полез вниз, осторожно передвигаясь от одного камня к другому, время от времени останавливаясь, чтобы вытащить что-то из воды.
Рапскаль оглянулся на Тимару и сказал:
— Постарайся найти хоть немного плавника, чтобы развести костер.
Она со стоном поднялась, сомневаясь, что ей повезет. Однако к тому времени, как он вернулся на берег, Тимара сложила в кучу одно небольшое бревнышко и целую охапку прутьев и ветвей. У Рапскаля был с собой кремень, и он с удовольствием продемонстрировал подруге, как ловко умеет разводить огонь. Его улов состоял из нескольких пресноводных блюдечек, водорослей и каких-то двустворчатых моллюсков, которых Тимара прежде никогда не видела.
— Ты уверен, что их можно есть? — усомнилась она.
Рапскаль пожал плечами:
— Я пробовал и до сих пор жив.
Они пропаривали ракушки на раскаленных камнях и съедали, как только те раскрывались. Моллюски были не слишком вкусными, но, по крайней мере, съедобными, а сейчас только это и имело значение. Тимара и Рапскаль не насытились, но голод перестал терзать их так сильно. Они уселись бок о бок возле костра, глядя на реку. Платье Старших согревало Тимару, солнечные блики на воде слепили глаза. Она машинально облокотилась на плечо Рапскаля, и он спросил:
— О чем ты задумалась?
— А что, если я беременна? — вырвалось у нее.
— Всем известно, что в самый первый раз забеременеть нельзя, — уверенно ответил он.
— Еще как можно! Только парни могут придумать такую глупость. И потом, а как насчет второго, третьего и четвертого раза прошлой ночью? — Несмотря на всю серьезность вопроса, у нее на губах появилась улыбка.
— Ну, — казалось, он тщательно обдумывает ее слова, — если ты уже беременна, то пятый и шестой раз не повредят. А если нет, то, вероятно, сейчас ты еще не готова к этому — так что пятый и шестой разы ничего не изменят. — Рапскаль повернулся и посмотрел на нее — весело и призывно.
Тимара покачала головой. И как только ему удается быть одновременно таким обаятельным и настолько невыносимым?
— Хорошо вам, парням, шутить на эту тему, — кисло сказала она. — Ну конечно, тебе ведь не приходится гадать, не изменил ли минутный порыв, которому ты поддался прошлой ночью, всю твою жизнь. Весь твой мир.
Когда Рапскаль успел обнять ее? Он нежно притянул Тимару к себе и положил подбородок ей на макушку.
— Это правда, — ответил он. Таким серьезным она никогда еще его не видела. — Мне не приходится гадать. Я точно знаю, что весь мой мир изменился прошлой ночью. — И Рапскаль поцеловал ее в лоб.

— Я чувствую себя таким беспомощным. — Скрестив ноги, Рэйн сел на палубу рядом с Малтой. Несмотря на мрачность его слов и тона, он улыбнулся ей, очарованный этой картиной: его красавица-жена кормит грудью их новорожденного сына.
Она взглянула на него:
— По крайней мере, ты можешь ходить куда вздумается.
— Для вас обоих безопаснее оставаться здесь. И кстати, Лефтрин разрешил мне покидать корабль только в случае крайней необходимости. Нельзя, чтобы кто-то узнал, что ты и ребенок здесь.
Он уже говорил это раньше и, без сомнения, еще не раз повторит до отплытия. Логические доводы не всегда действовали на Малту, особенно когда расходились с ее собственными предпочтениями.
— А вдруг второй калсидиец захочет отомстить тебе? А если даже и нет, то в любом случае по Кассарику ходят слухи, что прошлой ночью в публичном доме кого-то зарезали. Убийцу ищут.
— Известно ли, что он был калсидийцем и находился здесь незаконно?
Рэйн вздохнул:
— Я не стал задавать вопросов, притворившись, будто эта новость меня совершенно не интересует. Вместо этого я сделал все, что в моих силах, чтобы помочь Лефтрину выпросить, взять в долг и чуть ли не украсть все припасы, какие только можно загрузить на корабль. Тилламон настояла на том, чтобы послать матери почтового голубя с сообщением о произошедшем, чтобы она не беспокоилась о нас. Как будто можно не волноваться, получив такие вести! Мы умоляли маму ничего не предпринимать, пока не будем в безопасности, но я не уверен, прислушается ли она к этому.
— Надо было еще купить нескольких птиц про запас, чтобы взять с собой.
— О, если бы это было так просто! Хорошие почтовые голуби высоко ценятся и стоят очень дорого. Так что гильдия их кому попало не дает. Мне все же удалось договориться с местным смотрителем голубятни. Он сказал, что не может продать казенных птиц, но у него есть свои собственные, которых он, по его словам, выращивает на мясо. Очевидно, они растут быстрее и более крупные. Мне показалось, что вид у птиц довольно жалкий, но смотритель пояснил, что у них сейчас линька и, когда появятся новые перья, они будут очень красивыми. Он продал мне несколько штук и сказал, что не имеет значения, где мы их выпустим: птицы в любом случае вернутся к нему. Он дал мне также футляры для посланий и подходящие свитки, которые в них поместятся, но заставил меня поклясться, что я буду хранить все это в секрете. В общем, когда прибудем в Кельсингру, то сможем, по крайней мере, сообщить маме, где мы, а она передаст новости Кефрии и Ронике. И это, любовь моя, самое большее, что я смог сделать.
Малта кивнула и полностью сосредоточилась на ребенке, который уснул на ее груди. Она закутала сына и уложила в небольшой деревянный ящик из-под сухарей, устланный грубым корабельным одеялом. И, поправляя платье, сказала:
— Я упаковала некоторые вещи для малыша на тот случай, если он вдруг родится раньше срока. Ты не мог бы…
— Тилламон уже занимается этим. Она вернется к нам в комнату, сложит все необходимое в дорожный сундук и велит отправить его на корабль.
— Почему все продвигается так медленно? Я не успокоюсь, пока мы не доставим нашего мальчика к дракону, который сможет ему помочь.
— Мне кажется, он выглядит уже намного лучше. Корабль делает все, что может.
— Я знаю. — Она прижала ладонь к деревянной палубе в надежде, что Смоляной ощутит благодарность матери и не истолкует ее слова неправильно. — Но я чувствую, что и́менно он делает, и это пугает меня. Рэйн, корабль напоминает нашему малышу, что надо дышать! Он слушает, как бьется его сердечко.
Малта подошла к ребенку и положила руку ему на грудь, как будто сама хотела в этом убедиться.
Рэйн помолчал, а потом задал вопрос, который должен был задать:
— А что, если Смоляной не напомнит ему?
— Боюсь, тогда он просто перестанет дышать, — честно ответила Малта.
Рэйн подвинулся поближе и обнял жену.
— Ничего, уже недолго осталось, — сказал он, молясь, чтобы это было правдой. — Как только погрузка закончится, мы отчалим. Капитан Лефтрин обещал, что так и будет.
Он неподвижно сидел, прислушиваясь к звукам на причале. Лефтрин выделил Рэйну маленькую каюту, где имелась койка, и в глубине души ему сейчас очень хотелось оказаться там и хоть ненадолго прилечь. Но их ребенку надо было оставаться здесь, на носу судна, где диводрево Смоляного толще всего, чтобы сохранять связь с живым кораблем. Малта провела тут всю ночь, напомнил он себе.
— Не хочешь пойти в каюту и немного поспать? Я останусь с нашим сыном.
Она покачала головой:
— Может, потом, когда мы отплывем и я буду знать, что мы уже в безопасности, смогу расслабиться. Но не сейчас. — Внезапно Малта хмыкнула: — Наш сын. Как странно и прекрасно звучат эти слова! Но ему нужно дать имя, Рэйн. — Она посмотрела вниз, на спящего младенца. — Сильное имя, чтобы он обрел поддержку.
— Ефрон, — заявил Рэйн, не раздумывая.
Глаза Малты расширились.
— Хочешь назвать мальчика в честь моего дедушки?
— Ну да, я слышал о нем только хорошее. А второе имя?
— Бендир, — предложила она.
— Но ведь так зовут моего брата! Моего старшего брата, который всю жизнь командовал мной, помыкал, когда мы были детьми, а потом всячески насмехался, когда я влюбился в тебя!
— А мне нравится имя Бендир, — призналась Малта с улыбкой, и ради этой улыбки, столь неожиданной на ее изможденном лице, он согласно кивнул.
— Ефрон Бендир Хупрус. Большое имя для маленького мальчика.
— Он будет Фроном, пока не вырастет. Так в детстве называли моего деда.
— Значит, Фрон Хупрус, — заключил Рэйн и нежно погладил спящего младенца по головке. — У тебя есть большое имя для жизни, малыш.
Малта накрыла руку мужа своей и улыбнулась своему крохотному сынишке. А потом вдруг издала короткий сдавленный смешок.
— Что это тебя развеселило? — поинтересовался Рэйн.
— Вспомнила собственное детство. В нашей семье только Сельден был младше меня, а потому он оказался единственным младенцем, которого я знала.
— И ты полюбила его, как только впервые увидела?
Ее улыбка стала шире, и Малта отрицательно покачала головой:
— Нет, совсем нет. Моя мать пришла в ужас, когда я принесла братишку на кухню и показала ей, что он идеально помещается в форму для выпечки.
— Не может быть!
— Представь себе, это правда. По крайней мере, так мне неоднократно рассказывали. Сама я этого не помню. Зато я хорошо помню тот день, когда Уинтроу уезжал из дома, чтобы стать жрецом Са. Я тогда еще спросила, не может ли он забрать с собой Сельдена.
Рэйн покачал головой:
— Немного ревновала, да?
— Да, ревновала, и еще как, — признала Малта. Ее улыбка слегка поблекла. — А сейчас я бы дорого заплатила, лишь бы только выяснить, где мой младший братишка. Или хотя бы знать, что с ним все в порядке.
Рэйн обнял жену и поцеловал ее в лоб:
— Не беспокойся, твой брат очень сильный. Он через многое прошел. Сельден был еще совсем мальчишкой, когда мы увидели, как Тинталья вылупляется из кокона. Другой ребенок на его месте испугался бы и начал плакать. А Сельден помогал нам выпутываться из затруднений. Теперь он взрослый мужчина и вполне может сам о себе позаботиться. Я верю в Сельдена, любимая.

Его разбудил свет фонаря. Сельден наполовину открыл глаза. Веки слипались, и силуэт перед ним расплывался. Он вытянул одну руку из-под грубого одеяла, чтобы протереть глаза, и почувствовал, как сильно их щиплет. Сельден резко кашлянул, а потом закашлялся сильнее. Свесившись как можно дальше с кровати, он выплюнул мокроту. Человек, который наблюдал за ним, издал возглас отвращения.
— Если тебе не нравится то, что ты видишь, — уходи. Или же обращайся со мной нормально, чтобы я поправился, — хрипло сказал Сельден.
— Ну что, убедился, что он и впрямь умеет разговаривать?
— Это еще не означает, что он на самом деле человек, — возразил второй голос, и Сельден понял, что на него пялятся двое. Голоса очень молодые.
Он поднялся на ноги, и цепь вокруг его лодыжки загремела. Одеяло прилипло к кровоточащей ране на плече, той самой, из-за которой он и оказался на этом корабле.
— Я человек, — утвердительно произнес Сельден. — Я человек, и я серьезно болен.
— Он дракон. Видишь чешую? Значит, я был прав, а ты проиграл спор.
— Не проиграл! Он же сам говорит, что он человек.
— Парни! — резко сказал Сельден, пытаясь снова привлечь их внимание. — Я болен. Мне нужна помощь. Горячая еда или хотя бы горячее питье. Другое одеяло. Возможность выйти на палубу и получить немного…
— Пошли скорее отсюда, — всполошился один из мальчишек. — Нам всыплют по первое число, если кто-нибудь вдруг узнает, что мы спускались вниз и разговаривали с этим типом.
— Пожалуйста, не уходите! — воскликнул Сельден, но первый парнишка уже бежал прочь, стуча босыми ногами в темноте трюма.
Новый приступ кашля скрутил Сельдена, и он сжался, буквально сложился пополам — такой острой была боль в легких. Когда кашель наконец прошел и он вытер выступившие на глазах слезы, то с удивлением увидел, что второй подросток все еще здесь. Сельден протер веки, но в ярком свете фонаря фигура мальчика по-прежнему выглядела размытой.
— Как тебя зовут? — спросил он.
Мальчик поднял голову, и его светлые волосы рваной челкой упали на глаза.
— Э-э… не скажу. А вдруг ты демон? Так говорили матросы. А демону нельзя называть свое имя.
— Никакой я не демон, — устало проговорил Сельден. — Я человек, такой же, как ты. Послушай! Ты можешь мне помочь? Хотя бы сказать, где я и куда меня везут?
— Ты на «Ветренице». Мы плывем в Калсиду. Это такой город, столица герцогства Калсида. Там тебя спустят на берег. Твой новый владелец хорошо заплатил нам, чтобы мы плыли прямо туда без остановок.
— Я не раб. У меня нет владельца. Я не признаю рабства.
Мальчик скептически наморщил нос:
— Однако ты здесь и прикован к палубе. Похоже, не имеет значения, во что ты веришь. — Он замолчал и задумался на некоторое время, судя по всему оценивая свое собственное незавидное положение. — Слушай, а если ты и впрямь человек, то почему так странно выглядишь? Откуда у тебя вся эта чешуя?
Сельден натянул одеяло. Накануне он собрал с пола чистую солому и сложил ее в кучу, а сам улегся сверху, закутавшись в одеяло. На некоторое время она уберегла его больное тело от грубых досок палубы. Но Сельден беспокойно метался во сне, и солома снова развалилась. Он чувствовал под собой твердую палубу. От одеяла не было никакого проку, поскольку холодные занозистые доски высасывали тепло из его крови. Ему нужна была помощь мальчика.
Сельден тихо заговорил:
— Одна драконица, ее зовут Тинталья, сделала меня своим другом. Она изменила меня, как видишь, чтобы я смог лучше ей служить.
— Но если ты дружишь с драконом, то как же тебя обратили в рабство? Почему эта Тинталья не помогла тебе?
Паренек подошел на несколько шагов ближе. Взглянув на его изношенную одежду и лохматые волосы, Сельден решил, что его новый знакомый находится на самой низшей ступени корабельной иерархии. Скорее всего, уличного мальчишку подобрали в каком-нибудь порту, чтобы сделать из него палубного матроса.
— Драконица отправила меня с поручением. Она боялась, что осталась последней в роду, потому что все прочие драконы, которые вылупились у нее на глазах, оказались слабыми и немощными. Поэтому я покинул Удачный вместе с группой людей, которых считал своими друзьями. Тинталья попросила меня поехать в далекие земли и выяснить, есть ли где-нибудь еще другие драконы. Какое-то время этим я и занимался. Я побывал во многих странах. Все шло хорошо, люди слушали меня и мои рассказы про Тинталью. Но нигде никто не слышал о других драконах. Деньги понемногу заканчивались. А потом мои так называемые друзья оказались вовсе не друзьями.
Сельден видел, что мальчик внимательно слушает его. Он сделал паузу. А потом предложил:
— Принеси мне чего-нибудь горячего попить, и я расскажу тебе всю историю до конца. — Не то чтобы он сам хотел вспоминать об этом. Эти вероломные люди опоили его в таверне — наверное, что-то подмешали в эль. Сельден очнулся в повозке, обтянутой парусиной, со связанными за спиной руками. Через несколько дней его выставили на всеобщее обозрение как «человека-дракона». Сколько времени прошло с тех пор? Несколько месяцев? Год? Больше года? Некоторое время он пытался вести счет дням, но сбился после первого приступа лихорадки и понял, что это бесполезно.
Мальчик беспокойно отодвинулся, услышав его просьбу:
— Меня поколотят, если вдруг узнают, что я был здесь и видел тебя. А если что-то принесу — побьют еще сильнее. Да и не могу я ничего стащить с камбуза: юнг туда вообще не пускают. — Мальчишка почесал чумазую щеку и отвернулся от Сельдена. — Прости, — добавил он запоздало. Фонарик закачался, отбрасывая длинные тени, когда он уходил.
— Пожалуйста, помоги мне, — взмолился Сельден. — Очень тебя прошу!!!
От его крика паренек пустился бегом, и свет фонарика дико заплясал по стенам. Темнота вокруг Сельдена становилась все гуще, а затем и вовсе сделалась абсолютно непроницаемой. Мальчик ушел, а с ним испарилась и последняя надежда. Юнга больше не вернется. Страх побоев сильнее соблазна послушать интересную историю.
— Надо было сказать ему, что я демон, — пробормотал Сельден. — И пригрозить, что я прокляну его, если он не принесет мне одеяло и горячей еды.
Проклятия и угрозы. Вот что работает в этом мире.

Для Лефтрина все складывалось не лучшим образом. Люди слишком любопытны, и ему на каждом шагу задавали множество вопросов. Торговцев интересовало, почему это вдруг Хупрусы предоставили ему столь щедрый кредит. Капитан отвечал, что они задумали совместное предприятие, однако никакие подробности разглашать нельзя — коммерческая тайна. Вообще-то, ему даже не хотелось об этом говорить, но надо же было найти какое-то правдоподобное объяснение тому, что Рэйн и его сестра подписали кредитное обязательство на такое огромное количество товаров.
Тилламон приняла на себя главный удар и прекрасно управлялась со сплетниками. Она по максимуму использовала вуаль, попросту игнорируя любопытствующих. Интерес, проявленный Хупрусами к таинственной «экспедиции», привел к тому, что и другие торговцы захотели вложить средства в это предприятие. Лефтрин с притворной неохотой отклонял их предложения финансовой поддержки, ссылаясь на то, что Тилламон настаивает на полнейшей секретности. Сейчас он сожалел об этом, поскольку в результате страсти только накалились и двое торговцев спешно прибыли к Смоляному, настаивая на личной встрече с капитаном. Лефтрин попросил их заглянуть через три дня, надеясь, что к тому времени будет уже далеко.
Еще хуже были послания от Совета. Они начали прибывать с самого утра, когда река Дождевых чащоб только-только осветилась тусклым зимним светом. В первом Лефтрина приглашали на заседание Совета «с целью обсудить некоторые расплывчатые формулировки исходного контракта, внести ясность и согласовать их с подлинными целями экспедиции по транспортировке драконов». Капитан прекрасно понимал, что это подразумевает: эти ловкачи мигом перетолкуют контракт в свою пользу и попытаются запугать Лефтрина, заставив его подчиниться. Члены Совета хотят во что бы то ни стало выманить у капитана карту реки и узнать, что же он обнаружил. Но ни того ни другого они не получат.
Весь день Лефтрин продолжал погрузку, а слухи и толки множились и множились. Почему он так торопится? Иногда капитан даже платил вдвойне, чтобы товары, заказанные другими клиентами, немедленно оказались на его корабле. Это порождало не только любопытство, но и враждебность. Даже собственные родственники замучили Лефтрина расспросами, особенно брат. Почему он не пришел навестить их? Почему Скелли не заглянула к родителям? Ей следует немедленно увидеться с женихом, никак нельзя его обижать: это очень толковый молодой человек, из которого со временем, когда Скелли унаследует Смоляного, получится прекрасный моряк.
Лефтрин не ответил на это послание. Не в письме же объяснять брату, что он собирается жениться на Элис, как только та найдет способ освободиться от брачных уз с Гестом, и, возможно, обзаведется собственными наследниками. Еще меньше ему хотелось говорить родителям Скелли, что его племянница не на шутку влюбилась в Алума и может выйти за него замуж. Разумеется, если хранитель драконов сделает ей предложение.
От одной лишь мысли обо всех этих сложностях у Лефтрина начинала болеть голова. А грузы все прибывали и прибывали на борт, и Хеннесси со Сваргом горячо спорили о том, как их лучше разместить. От Совета одно за другим пришли два письма: первое — с приказом немедленно явиться на заседание, а второе — с категорическим запретом покидать порт без их согласия, поскольку он «располагает некими важными документами, которые являются законной собственностью Совета торговцев Кассарика». Стиснув зубы, капитан отослал гонца без ответа. Затем поступило уведомление от Совета торговцев Трехога, где говорилось, что капитан Лефтрин не имеет права передавать какие-либо документы Совету Кассарика, пока на заседании не сможет присутствовать официальный представитель Трехога, дабы убедиться в том, что интересы их города полностью соблюдены. Лефтрин дал курьеру хорошие чаевые, выбросил послание за борт и пошел к Хеннесси.
— Что, там, на причале, уже весь груз, который нам нужен?
Хеннесси был страшно недоволен тем, что его отвлекают от работы, однако вынул из кожаного футляра на поясе свернутую в рулон грузовую декларацию, развернул ее и быстро пробежал глазами:
— Ящики, которые прислала Тилламон Хупрус, только что загрузили, а следом и она сама поднялась на борт. Так, что у нас осталось? Еще два купца не доставили товар. Хотя нет, только один: вот как раз груз от Лоусона. Отлично! Там должны быть ламповое масло, шесть рулонов парусины и запасные весла.
— Что еще должны доставить?
— Да всякую всячину от «Речных товаров Конторити».
— Есть там что-то такое, без чего мы не сможем прожить?
— Ну, Беллин наверняка будет ругаться, если мы чего-то недосчитаемся. Сейчас посмотрим. — Хеннесси поднял бровь и более тщательно сверился со списком. — Чай. У нас есть немного, но Беллин сказала, что нужно больше. Рыболовные снасти. Одеяла. Два лука и несколько десятков стрел. Табак и кофе. Конечно, мало радости остаться без всего этого. Но не смертельно…
— Если товар от Конторити привезут до того, как ты закончишь грузить остальное, бери все на борт. Если же нет — забудь о нем. Мы обходились без этого раньше, проживем как-нибудь и остаток зимы. Как только причал опустеет, мы отплываем.
— Боюсь, капитан, отчалить потихоньку уже не получится.
Лефтрин повернулся и проследил за пристальным взглядом Хеннесси. Кассарик был еще совсем молодым поселением, и это отражалось на его полиции. Люди не особо стремились поступить туда на службу. Это расценивалось лишь как временное занятие, и городскими стражниками становились лишь по двум причинам: либо не было другой, более престижной и доходной работы, либо человеку не хватало способностей и навыков, чтобы найти место получше. Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на троих стражников в зеленых форменных мундирах, которые сейчас спускались к ним по холму. Двое из них были совсем молодыми и казались взволнованными. А третий, пожилой мужчина с солидным животом, неловко держал в руке копье. Все они явно не горели желанием выполнять задание в порту, поскольку были плохо знакомы с плавучими причалами и с тем, как по ним двигаются.
— Продолжай погрузку и будь готов отдать концы, как только я прикажу, — велел капитан старпому. И обратился к живому кораблю: — Смоляной, дружище, ты уж не подведи нас, помоги, если понадобится.
Позади стражников шли торговец Полск и еще один член Совета. Полск несла футляр для бумаг. Она запыхалась от быстрой ходьбы и тяжело дышала. Лефтрин не покидал палубу, но перешел, насколько позволяло свободное место, ближе к корме, чтобы встретить делегацию. Скорее всего, они остановятся на причале и начнут переговоры, что даст команде несколько драгоценных минут, чтобы закончить погрузку товаров на корабль.
Проходя мимо Скелли, капитан тихо спросил:
— Вся команда и пассажиры на борту?
— Кроме Большого Эйдера. Но он вон там, на причале, помогает грузить и может мигом запрыгнуть на палубу.
— Хорошо. Будьте готовы. Предупреди пассажиров.
— Есть, кэп! — И Скелли помчалась исполнять его приказ.
Лефтрин заставил себя улыбнуться, хотя поводов радоваться у него не было, и побрел к кормовой части, заткнув большие пальцы рук за ремень. Как он и надеялся, при появлении капитана стражники остановились и пристально уставились на него. Он молча взирал на них сверху вниз с выражением легкого любопытства на лице. Когда торговец Полск догнала их и тоже встала рядом, он перевел взгляд на нее, но не произнес ни слова, предоставляя женщине возможность задать тон этого противостояния.
Торговец Полск сильно запыхалась, а потому заговорила с трудом:
— Капитан Лефтрин, ты не отвечал на сообщения Совета торговцев.
Он недоуменно приподнял бровь в ответ на ее обвинения:
— Ну да, не отвечал. Но я был очень занят сегодня и подумал, что мне лучше свериться со своим расписанием, прежде чем договариваться с Советом о встрече. Меня сегодня прямо на части рвут, все хотят, чтобы я уделил им время. — Он наклонил голову, как будто что-то прикидывая в уме. — Устроит ли Совет, если я приду на заседание вечером через шесть дней? — И капитан облокотился на перила, являя собой образец рассудительности и любезности.
Полск посмотрела на причал, где заканчивалась погрузка:
— Кажется, вы готовитесь к отплытию?
Лефтрин проследил за ее взглядом:
— Просто пополняем запасы продовольствия, торговец Полск. Погрузка, как известно, требует времени; груз должен пройти инвентаризацию, необходимо пересмотреть и отрегулировать балласт. Лучше начать все делать заранее, без лишней спешки. Не секрет, что хороший речник времени даром терять не будет. И между нами говоря, у мудрого капитана матросы никогда не сидят без дела. А то только и гляди, как бы не ввязались в передрягу. Драки в тавернах, пьяные выходки и еще много чего. Сама знаешь, каковы эти матросы!
Он заговорщически ухмыльнулся ей и заметил, что по лицу торговца Полск пробежала тень неуверенности. Может, ее прислали сюда из-за нелепых слухов? Совет переусердствовал и в результате поставил ее в глупое положение?
— Что ж, капитан Лефтрин, возможно, ты сочтешь нас излишне подозрительными, но Совету хотелось бы лишний раз убедиться: ты понимаешь, что наши с тобой дела еще не закончены. И ты не вправе покинуть порт до тех пор, пока не предоставишь нам полный отчет.
— Конечно, торговец Полск, я не считаю наши дела законченными, ведь Совет так и не выплатил того, что мне причитается! Я надеюсь, Совет не собирается оскорбить меня и потом отправить Смоляного со всей командой восвояси, без денежного возмещения за наши труды! А мы ведь жизнью рисковали в этом плавании. Сделка есть сделка, и мы имеем полное право требовать справедливой оплаты! Я понимаю, что ситуация непростая, и готов дать Совету несколько дней отсрочки, но надеюсь, что когда через шесть дней приду на вечернее заседание — если, конечно, эта дата вас устраивает, — то без проблем получу свои деньги. В любом контракте есть две стороны. И вы уж будьте любезны выполнить свою часть сделки.
Он увидел, что ее плечи расслабленно опустились. Это был торг, понятный для каждого торговца.
— Безусловно, сделка есть сделка, капитан Лефтрин, и никто не знает этого лучше, чем Совет торговцев Кассарика! Мы будем рады обсудить вопрос о выплате вознаграждения, как только ты предоставишь нам все требуемые документы. И еще раз подчеркиваю: мы настаиваем на том, что имеем право ознакомиться с твоим бортовым журналом и сделать копии речных карт, которые ты, без сомнения, создал в ходе плавания. Кроме того, мы послали с вами охотника Джесса Торкефа. В его обязанности входило не только добывать мясо для участников экспедиции, но также все подробно записывать и составлять карты для Совета. Мы опечалены известием о его трагической гибели и потрясены тем, что ты обвинил этого достойного человека в предательстве. И мы требуем, чтобы все составленные Торкефом документы и его личные вещи были переданы Совету.
Лефтрин осторожно покосился на причал. На палубу поднимали заключительную партию товаров. Скоро и Большой Эйдер последует за ними.
— Не могу сказать, что разделяю твою скорбь по поводу, как ты выразилась, «трагической гибели этого достойного человека». Уж не знаю, о чем вы договаривались в частном порядке с Джессом Торкефом, но могу заверить, что у него определенно имелись и другие обязательства, связанные с убийством драконов с целью получения прибыли. Вполне возможно также, что он был шпионом и работал на Калсиду. В любом случае Торкеф умер, а внезапное наводнение, от которого сильно пострадал мой корабль, унесло с собой все, что не было привязано. Поэтому боюсь, что даже если бы я был уполномочен завершить дела от имени покойного, то не смог бы этого сделать. Со своей стороны могу посоветовать повнимательнее присмотреться к человеку, который рекомендовал включить его в состав экспедиции. Джесс Торкеф определенно был предателем, и, кто бы ни привел его на борт моего корабля, он сделал это со злыми намерениями.
Услышав, что Эйдер тяжело запрыгнул на палубу, капитан повернул голову и улыбнулся Скелли, которая появилась у его локтя.
— Отдать швартовы! — велел он негромко и обернулся, чтобы посмотреть на делегацию на причале. — Вы не могли бы ненадолго отойти в сторонку? — любезно попросил капитан. — Нам нужно поменять положение баркаса для дальнейшей погрузки. Это займет не больше минуты.
— Он отплывает! — зашипел стоявший рядом с Полск член Совета, а потом, повернувшись к стражникам, закричал: — Не позволяйте им отдать концы! Держите швартовы! Не дайте им сбежать!
— Рубите канаты, если надо, — спокойно сказал Лефтрин.
Носовой швартов уже втаскивали на борт, а Сварг встал у руля. Стражник с копьем пытался удержать кормовой швартов. Большой Эйдер пожал плечами и покачал головой, наблюдая за бесполезными попытками преследователей, а потом наклонился и отвязал канат от крепления, освободив Смоляного.
— По местам! — крикнул Сварг, и команда пришла в движение, начав действовать слаженно, словно была единым организмом.
— Смоляной? — тихо попросил Лефтрин, и живой корабль откликнулся сильным толчком невидимых, но мощных задних лап.
Капитан был рад, что держался за леер. Большой Эйдер крякнул от удивления и пошатнулся, когда баркас рванулся вперед. Наблюдая за изумленными стражниками, Лефтрин гордился тем, как ему удалось улучшить способности живого корабля, но в то же время и волновался: теперь его тайна будет раскрыта. С тех пор как стало известно, что такое диводрево на самом деле, любое его использование не только не одобрялось людьми, но и было строго запрещено Тинтальей. И то, что драконы, которых капитан сопровождал вверх по реке, приняли Смоляного, он приписывал терпимости Меркора. Он не хотел, чтобы об особенностях его корабля стало известно всем вокруг.
— Достаточно, дружище, — тихо сказал Лефтрин, и Смоляной стал грести осторожнее, чтобы все выглядело так, будто его команда обладала исключительными — однако не сверхъестественными — способностями.
— За нами погоня, капитан, — окликнул его Хеннесси.
Лефтрин посмотрел назад и чертыхнулся: старпом был прав. Либо Совет решил, что стражников недостаточно, либо несколько владельцев небольших лодок рассудили, что, следуя за Смоляным, смогут добраться до настоящих сокровищ. Слухи по Дождевым чащобам распространялись очень быстро, и Лефтрин не удивился бы, узнав, что даже мелкие торговцы прознали, что команда Смоляного нашла Кельсингру, но скрывает ее месторасположение. Капитан снисходительно усмехнулся, поскольку был уверен, что у преследователей ничего не получится.
— Держись от них на расстоянии, — велел он рулевому, — но не нужно…
Он не успел договорить — Смоляной сам принял решение. На этот раз он использовал не лапы, а скрытый под водой хвост: по поверхности реки вдруг пошли волны, и маленькие суденышки начали сильно раскачиваться. Когда Смоляной проплывал по мелководью, на мгновение его хвост стал виден. Потом баркас резко рванул вперед, а преследователям пришлось отчаянно сопротивляться волнам, чтобы не перевернуться. Не всем это удалось, и Лефтрин с сочувствием посмотрел на выбиравшихся из едкой воды матросов.
Отчаянный рывок Смоляного чуть не сбил с ног всю команду. Баркас стрелой полетел вверх по реке под изумленные возгласы свидетелей. Лефтрин расстроился: теперь отпираться бессмысленно, умные люди быстро обо всем догадаются. Он утешался лишь тем, что в ближайшие полгода они со Смоляным не вернутся ни в один из городов Дождевых чащоб. А к тому времени наверняка слухи уже утихнут и все позабудется.
Но пока Смоляной уверенно двигался против течения, а остатки флотилии лодок все еще пытались следовать за ним.
Хеннесси подошел к капитану посоветоваться:
— Как думаешь, они не попытаются взять нас на абордаж?
Лефтрин покачал головой:
— Да какое там, они еле-еле за нами поспевают. А скоро и вовсе отстанут: в темноте ничего не увидят, и им нужно будет пришвартоваться на ночь. А нам — нет.
— Думаешь, Смоляной сможет ночью найти дорогу вверх по реке?
Лефтрин усмехнулся:
— Нисколько не сомневаюсь.

— Ну вот, мы снова отправляемся навстречу приключениям, — сказала Малта дрожащим голосом. И закашлялась, пытаясь скрыть свое волнение. Но Рэйн все понял и обнял жену:
— Возможно, любимая, но на этот раз мы вместе. Втроем.
Послышался тихий шелест: это Тилламон приподняла край парусины и, наклонившись, тоже вошла в укрытие.
— Вчетвером, если считать меня, — сказала она брату и невестке, широко улыбаясь. В глазах ее горел какой-то непонятный Малте огонь.
— Неужели тебе не страшно? — спросила она золовку. — Мы понятия не имеем, куда плывем и насколько это далеко. Капитан Лефтрин предупредил, что нас ожидает много трудностей, там очень холодно. Мы оставили свой дом, и один Са знает, когда вернемся обратно. Чему ты радуешься?
Тилламон громко рассмеялась и откинула вуаль. Когда в последний раз кто-нибудь видел, как она улыбается? От смеха у нее задергались наросты, свисающие вдоль линии подбородка.
— Разумеется, мне страшно! Я понятия не имею, во что мы ввязались. Но, Малта, я наконец-то чувствую, что живу! Я выхожу в мир самостоятельно. И, судя по тому, что рассказал мне Рэйн, мы направляемся в небольшое поселение, где мне не нужно будет носить вуаль и переживать из-за того, что люди насмешливо перешептываются, когда я прохожу мимо. Ты сказала, что мы оставляем свой дом? У меня такое чувство, что я, наоборот, еду домой. Скорее уж, я покидаю мать, но думаю, что она меня поймет.
Тилламон устроилась на палубе рядом с самодельной колыбелькой Ефрона и нежно улыбнулась младенцу, когда тот проснулся.
— Можно мне подержать племянника? — нетерпеливо спросила она.

Солнце уже спешило к холмам, когда Хеби перенесла их назад через реку. Влажный ветер нагонял облака, затягивающие вечернее небо, и изо всех сил дул прямо в лицо Тимаре, но у нее мерзли только щеки. Все остальное — спасибо одежде и обуви Старших — оставалось в тепле. А благодаря чешуйчатому материалу, из которого были пошиты полусапожки, цепляться ногами за гладкие бока Хеби было значительно удобнее. Девушка крепко держалась за одеяние Рапскаля, а мешок, полный артефактов из Кельсингры, они пристроили между своими телами.
Тимара наклонила голову, прячась от ветра за спиной Рапскаля. Чтобы было не так страшно, она думала о хорошем — о том, как обрадуются остальные их находкам. Тимара сомневалась, что все хранители сумеют подобрать себе подходящую одежду, но с теми, кто останется без обновки, товарищи, по крайней мере, смогут поделиться поношенными вещами. Сегодня благодаря ей и Рапскалю жизнь в поселении станет немного лучше.
Как будто прочитав ее мысли, Рапскаль оглянулся через плечо:
— Знаешь, Элис это не понравится, — заметил он. — Она скажет, что надо было оставить артефакты на своих местах, что нельзя ничего перемещать, пока она все подробно не запишет. Не удивлюсь, если Элис даже попытается заставить нас вернуть все обратно.
— Я поговорю с ней, — уверенно пообещала Тимара.
Несмотря на разницу в возрасте, они с Элис подружились. Правда, сначала Тимара чувствовала себя неловко рядом с этой женщиной, которая не только была старше ее, но и принадлежала к состоятельной удачнинской семье. Элис так искренне восхищалась умением Тимары охотиться и ловить рыбу, что быстро завоевала ее сердце. Откровенно говоря, девушка сомневалась, что Элис обрадуется, увидев, что они с Рапскалем увезли из Кельсингры древние раритеты, и уж тем более согласится, что эти вещи надо раздать хранителям и использовать в качестве одежды. Но с другой стороны, Элис ведь сама носила платье Старших, найденное в Трехоге. Не будет же она настолько лицемерной, чтобы лишить остальных тепла и комфорта.
— Нас встречают! — перекрикивая ветер, заметил Рапскаль. — Посмотри!
Тимара осторожно глянула вниз. Действительно, все хранители собрались на берегу, и даже несколько драконов прогуливались там же. Золотой Меркор, задрав голову, пристально всматривался в небо.
— Наверное, они волновались за нас! — прокричала девушка Рапскалю.
— Ну и напрасно. Мы с тобой вполне можем и сами о себе позаботиться, — самодовольно заявил он.
Тимаре не очень понравилось, как он произнес это «мы с тобой», словно бы отделяя их от всех остальных. Похоже, Рапскаль решил, что в их отношениях что-то принципиально изменилось. Так ли это? Уж не воспринял ли он прошлую ночь как своего рода признание, что Тимара выбрала его? А это на самом деле так? Она и впрямь наконец-то сделала выбор?
«Нет!» — ответила она себе решительно. Да, Тимара переспала с Рапскалем, но сделала это под влиянием порыва. Это ни на что не влияет, она не собирается принимать на себя какие-либо долговременные обязательства.
Все это время — и пока они кружили над собравшимися хранителями, и когда Хеби с торжествующим ревом начала плавный спуск на землю — Тимара гадала, понимает ли Рапскаль это так же ясно, как и она сама.

Татс наблюдал за кружащей в небе алой драконицей. Дождь и ветер слепили его, но он прищурился, всмотрелся как следует и решил, что глаза его не обманывают: в Хеби действительно что-то изменилось. Ее крылья выглядели более пропорциональными, да и летела драконица гораздо увереннее. Она блестела и переливалась даже в слабом свете пасмурного дня. Когда Хеби подлетела ближе, Татс смог разглядеть двух всадников у нее на спине. Облегчение смешалось с ревностью: Тимара в порядке, но она с Рапскалем. А потом луч заходящего солнца упал на них, и всадники засверкали так же ярко, как и дракон, на котором оба сидели верхом.
— Что это на них надето? — вслух изумился Татс.
— А где Синтара? Почему она не возвращается вместе с ними? — спросила Элис, присоединившаяся к остальным наблюдателям.
— Синтара охотится, — ответил ей Меркор. Золотистый дракон и его хранительница Сильве смотрели в небо. — Она раскрыла свои крылья и обрела силу. Теперь она сумеет охотиться самостоятельно и не будет так сильно зависеть от Тимары.
— А это означает, что Тимара сможет помогать кормить остальных драконов, — серьезно заявил сине-черный Кало.
— Между прочим, твой собственный хранитель — охотник. Так что ты не должен нуждаться в дополнительном внимании, — возразил ему Сестикан. Размерами он уступал Кало, но, казалось, постоянно стремился спровоцировать большого самца.
Татс поспешно встрял в их беседу, пока не разгорелась очередная ссора:
— Мы, хранители, делаем все, что в наших силах, чтобы обеспечить мясом всех вас.
— И тем не менее мы всегда голодны, — недовольно отозвался Кало, не отрывая пристального взгляда от алой драконицы.
Хеби теперь кружилась все ниже, готовясь приземлиться, а это всегда было захватывающим зрелищем. Татс подозревал, что при этом она больше действует методом проб и ошибок, нежели руководствуясь наследственной памятью о том, как должен приземляться дракон. И этот раз не был исключением. Она петляла совсем низко, летя против ветра, чтобы уменьшить скорость. Алая драконица выбрала длинную и ровную прибрежную полосу, и все поспешили убраться подальше с ее дороги. Хеби широко распахнула крылья и откинулась назад. Если до этого ее передние лапы были аккуратно прижаты к туловищу, а задние — вытянуты вдоль хвоста, то теперь она резко выпрямила их и растопырила. После того как ее задние лапы коснулись земли, она сделала на них несколько шагов, а затем упала на передние. Так Хеби скользила вплоть до полной остановки, шевеля вдобавок хвостом. Рапскаль перенес такую посадку совершенно спокойно, но Тимара изо всех сил вцепилась в молодого человека, уткнувшись лицом ему в спину. Когда Хеби остановилась, девушка начала потихоньку сползать с плеча драконицы.
Татса так и подмывало броситься вперед и поймать ее. Но он не сделал этого, поскольку сомневался, что Тимара одобрит подобный поступок.
— На них одежда Старших! — В словах Элис удивление смешалось с ужасом.
Когда Рапскаль соскользнул вниз, присоединившись к Тимаре, Татс услышал возгласы удивления и смех других хранителей. Кричащие цвета смотрелись на парне просто нелепо — во всяком случае, так показалось Татсу вначале. Но, когда Рапскаль картинно поклонился всем собравшимся на берегу, он вдруг подумал, что новый наряд очень элегантно смотрится на высокой и стройной фигуре хранителя Хеби. Эта одежда как нельзя лучше подходила истинному Старшему: такая же яркая и красочная, как и сам Рапскаль. И неужели он сделался еще более алым с того времени, как Татс видел его в последний раз?
Он перевел взгляд на Тимару и понял, что его первое впечатление было правильным. Она тоже изменилась за ночь, причем дело было не только в новой одежде. Голубоватая чешуя у нее на лице приобрела цвет индиго с серебряными прожилками. Тимара оживленно осматривалась вокруг, но, когда встретилась глазами с Татсом, поспешно отвела взгляд. И он сразу понял, что произошло.
В ушах у Татса зашумело, и время для него как будто остановилось. Он чувствовал, что шатается от ветра, как дерево, готовое вот-вот упасть на землю. Он знал и все же не мог поверить до конца, что это правда. Тимара отдалась Рапскалю. Значит, долгие годы знакомства, крепкая дружба, его отчаянные ухаживания за ней в последние несколько месяцев — все это для нее ничего не значило. Она предпочла ему Рапскаля. Татс постарался не думать об их сплетенных вместе телах. Он не хотел задаваться вопросом, поцеловала ли девушка Рапскаля первой, представлять, как они очертя голову бросились в омут страсти или, хуже того, сближались со сладостной медлительностью.
Хеби отошла вниз к воде, чтобы попить, не обращая внимания на хранителей и других драконов, собравшихся на берегу. Татс в оцепенении стоял на месте, в то время как остальные окружили парочку и накинулись на них с вопросами:
— Что случилось в городе прошлой ночью?
— В Кельсингре был пожар? Мы видели повсюду зарево!
— Где Синтара? Она и вправду научилась летать?
— Почему Синтара не вернулась?
— Где вы взяли эту одежду?
Вопросы градом сыпались на них, и Рапскаль с Тимарой говорили одновременно. Татс видел, как девушка открыла мешок, который они привезли с собой, и начала вытягивать оттуда туники и платья, штаны и обувь. Казалось, никто не замечал, что поднялся ветер и дождь усилился. Тимара быстро вытряхивала вещи и раздавала их направо и налево, а хранители то и дело восхищенно и радостно вскрикивали. На берегу царило всеобщее радостное волнение, пока Элис внезапно не закричала:
— ОСТАНОВИТЕСЬ! А ну-ка, перестаньте обращаться с вещами Старших так небрежно! Немедленно положите все обратно!
Ликование разом прекратилось, и все глаза обратились на женщину из Удачного, которая резко двинулась в сторону хранителей. Ее щеки покраснели от гнева, а голос дрожал от ярости, когда она вопрошала:
— Тимара, Рапскаль, и о чем вы только думали, когда забирали наследие Старших из города? Я должна точно знать, где вы их нашли, нам нужно измерить их и…
— Элис, пожалуйста, успокойся, — примирительно обратилась к ней Тимара. — Я понимаю, что для тебя значит этот древний город. Ты хочешь узнать все тайны Кельсингры и считаешь, что мы не должны тревожить даже пыль на полу до тех пор, пока ты не опишешь ее. Я понимаю, что…
— Да что ты понимаешь! — Голос Элис звучал напряженно, и чувствовалось, что она пытается взять себя в руки. — Ты еще наполовину ребенок и не знаешь другого мира, кроме леса, где выросла. Если бы ты жила в Удачном, если бы ты видела поток древних сокровищ, который проходит через рынки, чтобы все эти раритеты потом рассеялись и потерялись в огромном мире… Это уникальные вещи, а их считают просто диковинками, доступными лишь богачам и коллекционерам. Да большинство людей, к которым попадают творения Старших, даже не понимают их истинной ценности, для них главное — возможность удивить окружающих, похвастаться новым приобретением.
Тимара с непроницаемым лицом стояла под натиском этих обвинений. Никто не возражал Элис, и Татс видел, как та волнуется, слышал дрожь в ее голосе, когда она продолжила говорить:
— Я много лет изучала Старших, работая с отдельными разрозненными фрагментами, которые грабители и мародеры оставили ученым. Раз за разом тщетно пыталась истолковать несколько уцелевших страниц рукописи, догадаться по лоскуту гобелена, что было изображено на картине. Мне попадались загадочные инструменты, предназначение которых я могла бы понять, если бы знала, где и при каких обстоятельствах они были найдены. А сейчас у нас есть шанс провести полноценные исследования, но боюсь, что времени очень мало. Вскоре в Кельсингру хлынет поток расхитителей, и они не оставят от нее камня на камне. Так неужели вы начнете уничтожать раритеты еще до того, как эти люди явятся сюда? Вам безразлично наследие Старших?
Ее слова были встречены молчанием. На душе у Татса стало совсем скверно.
«Да что же это за день сегодня такой? — с горечью подумал он. — Мое сердце разбито. Дружба тех, кто вместе отправился в путь, рушится на глазах. Похоже, все мы отдаляемся друг от друга».
Элис обращалась к хранителям, взывая к их общей истории, тогда как сам Татс принадлежал к другому народу. Никто из его предков не жил в Дождевых чащобах. Да, он тоже стал покрываться чешуей и постепенно превращаться в Старшего, но это произошло исключительно по воле его дракона. Слова Элис напомнили ему, что он здесь чужак, единственный хранитель, который изначально не был сильно отмечен Дождевыми чащобами. Он вдруг почувствовал, что не имеет здесь права голоса, а потом его острой болью пронзила догадка: уж не по этой ли причине Тимара предпочла ему Рапскаля? Может быть, общее происхождение для нее важнее многолетней дружбы?
— Никто не посмеет разрушить Кельсингру, — внезапно сказал Рапскаль, который до этого упорно хранил молчание, так что Татс даже подумал, будто он прячется от гнева рыжеволосой исследовательницы, подставляя под удар Тимару. Но теперь, когда он заговорил, в его голосе слышалась такая уверенность, что даже Элис притихла. — Мы не позволим этого сделать, — добавил он. — Потому что это наше наследие. Да, Кельсингра — город Старших. Но не мертвое поселение, которое можно лишь изучать. Оставить город таким, какой он сейчас, будет не меньшей ошибкой, чем растащить его по кусочкам.
Элис, просто откройся городу, — продолжал он, — и ты поймешь, что он вовсе не собирается держать что-то в тайне от тебя. Кельсингра готова рассказать любые секреты, которые ты захочешь узнать, поделиться своими воспоминаниями. Город жив и ждет нашего возвращения. Присутствие драконов разбудило его. Понятия не имею, что такого сделала Синтара, чего не делала раньше Хеби, но, видимо, это и пробудило Кельсингру. Я не могу сказать наверняка, как это работает. Но так или иначе, Кельсингра ждет нас.
Элис, — говорил Рапскаль, — позволь мне рассказать, что мы с Тимарой нашли там. Я хочу поведать тебе все до мелочей. Запиши наш рассказ, если надо, хоть вряд ли в этом есть необходимость. Я хочу, чтобы ты знала все, что знаем мы! А мы знаем гораздо больше, чем могут поведать холодные каменные стены или сломанные инструменты! Там есть здание, служившее банями для драконов. Внутри — теплые комнаты и мягкие кровати. Мы нашли там одежду, которая идеально приспосабливается к нашим фигурам. Пускай мы с Тимарой проголодались, зато мы смогли вымыться и согреться. Ничего подобного я не чувствовал уже несколько недель. И когда наши драконицы полежали в теплой воде, они снова выросли, как прежде, — помните, когда по пути сюда мы наткнулись посреди реки на горячий источник? Этим утром Синтара, едва проснувшись, отправилась охотиться. Сейчас она летает и сама ищет и убивает добычу, как и положено дракону.
Не только хранители, увлеченные рассказом, потянулись ближе к Рапскалю. Воздух был буквально пропитан завороженным вниманием драконов.
Рапскаль старался говорить почтительно, но это получалось у него не очень хорошо.
— Элис, вместо того чтобы пытаться сохранить мертвый город, лучше подумать, как доставить других драконов и всех хранителей на тот берег. Если мы собираемся стать настоящими Старшими, нам нужно поскорее оказаться там. И тебе тоже. Как только мы поселимся в Кельсингре, ты сможешь изучать наш живой город сколько пожелаешь. Но ты напрасно пытаешься не подпускать нас к вещам, в которых мы нуждаемся, чтобы превратиться в Старших. Хочешь сохранить это для истории — описывай, как мы пришли в город, разбудили его и вернули к жизни.
Татсу было трудно сосредоточиться на словах Рапскаля и вникнуть в их смысл. Не то чтобы Рапскаль говорил нечто сложное для понимания, просто ревность и зависть застилали Татсу разум, мешая соображать. «Он мой товарищ», — напомнил себе Татс. Но этого было мало, чтобы обуздать свои чувства. Рапскаль стоял рядом с Тимарой, разодетый по-королевски, и с терпеливым спокойствием взрослого мужчины объяснял всем, как им следует жить дальше. Он говорил смело и уверенно. И дело было даже не в том, как смотрела на него Тимара или как Элис явно призадумалась, впечатленная его речью. Все было ясно, как если бы сам Са набросил на плечи Рапскаля мантию вождя. Рапскаль четко видел их будущее и намеревался вести их вперед. Все, чего когда-либо стремился достичь Татс, уже имелось у Рапскаля. Татс отправился в это долгое путешествие в надежде наконец почувствовать себя своим среди своих. Но место, которое он рассчитывал занять, занял другой.
Он ощутил легкое прикосновение Фенте к своему разуму. Его зеленая королева, одна из самых маленьких дракониц, посылала хранителю утешение и одновременно выражала свое недовольство им.
Пока ты принадлежишь мне, ты здесь свой,  — заверила она Татса. — Прекрати волноваться о том, чтобы найти себе пару. У тебя впереди годы жизни, чтобы сделать это, целые десятилетия — очень много времени по людским меркам. А сейчас сосредоточься на другом. Хеби и Синтара достигли города драконов, и теперь они могут летать и охотиться, а я все еще голодаю. Как ты доставишь меня в Кельсингру, чтобы я могла там купаться, расти и подниматься в воздух? Вот что должно волновать тебя в первую очередь .
Его окутала волна спокойствия. Одновременно Татс почувствовал приятное волнение от того, что драконица удостоила его разговора. Умом он понимал, что Фенте пустила в ход чары, однако был рад на время позабыть о своем разбитом сердце и переключиться на выполнение задачи, которую поставили перед ним. Фенте права: пока у него есть своя миссия в этом мире. Человеческие треволнения — дело десятое, а прежде всего он обязан заботиться о своей драконице.
Элис все еще раздумывала над словами Рапскаля, в то время как остальные ожидали ее ответа. Татс воспользовался этой паузой, чтобы высказаться:
— Значит, мы, хранители, должны срочно озаботиться тем, чтобы драконы смогли поскорее попасть в город. Это несложно. Некоторые из наших драконов уже способны ненадолго подниматься в воздух. Наша задача — постоянно тренировать их, научить летать так хорошо, чтобы они смогли пересечь реку.
Меркор фыркнул. Звук был негромким, но все сразу повернулись к золотистому самцу.
— Хранители не могут научить драконов летать. Драконы должны сами вспомнить то, что когда-то знали. Но Татс прав: именно этим нам сейчас необходимо заниматься каждый день, от рассвета и до заката. Некоторые уже пробовали подниматься в воздух. Другие предпочитали жаловаться или ворчать. Но имейте в виду: те из нас, кто овладеет искусством полета, без сожалений оставят тут остальных. Так что начните сегодня, прямо сейчас. Выбор прост: стать настоящим драконом и отправиться в Кельсингру или умереть здесь.
После этих его слов воцарилась мрачная тишина. Никто из собравшихся на берегу драконов не произнес ни звука. После короткой паузы Элис заговорила.
— Я приняла решение относительно города… — начала она.
— Совершенно не важно, что ты решила. — Голос Меркора был спокойным, для дракона почти добрым. Но в то же время он звучал непреклонно. — Решать не тебе. Рапскаль почти понял истинное положение вещей. Кельсингра жива и ждет нас. Но это не город Старших. Да, они действительно построили его и жили рядом с нами. Однако Кельсингра была создана для драконов. Как только мы пересечем реку, Элис, то восстановим город. Мы будем рады, если ты пойдешь с нами. Среди людей и Старших испокон веку были книжники, которые вели летопись наших жизней и мыслей. Мы всегда возвышали наших поэтов, певцов и прочих, кто прославлял нашу жизнь. Так что для тебя есть место среди нас. И оно весьма почетное.
Меркор повернул голову, изучая хранителей:
— Оденьтесь, как подобает тем, кто служит драконам. И немедленно отправляйтесь на охоту, вы все. Нам понадобится много мяса. Теперь ваша главная цель — дать драконам силу. Мы научимся летать. А потом вместе с вами переберемся в Кельсингру, и город снова станет нашим.

Второй день месяца Рыбы, седьмой год Вольного союза торговцев 
От Детози, смотрительницы голубятни в Трехоге, — Рейалу, исполняющему обязанности смотрителя голубятни в Удачном 

Рейал, я рада, что почтовые голуби возобновили свои полеты и я могу сообщить тебе все наши новости. После того как мы с Эреком окурили все чердаки, нашествие красных вшей прекратилось, и птицы перестали гибнуть. Я прежде не хотела тебе рассказывать о том, как плохо поначалу приняли Эрека другие смотрители, включая и начальника голубятни в Трехоге. Но сейчас, к счастью, положение изменилось к лучшему: все по достоинству оценили его знания и умения и дружно восхищаются тем, как ловко Эрек сумел справиться с напастью. Я очень горжусь твоим дядей. 
Ну да, он теперь твой дядя — и это плавно подводит меня к самой главной хорошей новости: несмотря на многочисленные волнения и накладки, без которых, разумеется, не могло обойтись столь важное событие, мы с Эреком поженились. Церемония проходила на самой высокой платформе Трехога, под навесом. Нас благословили солнышко, бабочки, танцующие над цветами, и легкий, благоухающий прекрасными ароматами ветерок. Мы бы с удовольствием принесли друг другу клятвы и в более скромной обстановке, но, поскольку твои бабушка и дедушка уже не надеялись выдать меня замуж, мне кажется, они сочли своим долгом выставить эту свадьбу напоказ! Церемония и впрямь получилась очень красивой, я не забуду ее до конца жизни. 
Ну а теперь мне пришло время решить, какие вещи упаковать, чтобы взять с собой в Удачный. И что еще тяжелее, мне надо выбрать, что оставить здесь, и попрощаться со своими любимыми птицами. Предупреждаю тебя, Рейал: пожалуйста, постарайся до нашего приезда держать клетки в идеальном состоянии! А то мой супруг ждет не дождется, когда же увидит своих ненаглядных голубей. Я немного волнуюсь из-за того, что для поездки в Удачный мне придется надеть вуаль. Мне тяжело думать о том, что надо будет постоянно носить ее в этом городе у моря. Но конечно, счастье с Эреком стоит любых жертв. 
Твоя тетушка Детози 

Глава 14. За покупками

— Я действительно не понимаю, что, по-твоему, могу предпринять в данной ситуации и почему я вообще должен что-то делать.
Гест произнес эти слова, прекрасно зная, как на них отреагирует отец. Этот человек невзлюбил его с самого рождения. Еще будучи подростком, Гест понял, что ему даже нравится провоцировать родителя, поскольку Корум Финбок все равно будет вести себя с сыном словно напыщенный дурак, как бы почтительно тот с ним ни говорил. Так почему бы теперь, после недавно пережитого испуга и унижения, не отвести душу, позволив себе безнаказанно дерзить отцу? Высказавшись таким образом, Гест расслабленно откинулся на спинку кресла, изобразив полнейшее равнодушие.
Лицо его отца стало багровым, левое веко дергалось. Он с шумом выдохнул через свой красный, с многочисленными прожилками нос. Столь плачевное состояние его лица было больше следствием юности, проведенной на палубе корабля, когда торговец Финбок постоянно совершал деловые поездки на север, чем нынешнего пристрастия к вину. Хотя, разумеется, отец не был трезвенником, да и сын тоже.
В ожидании ответа Гест потягивал вино. «Отличный урожай был в этом году. Да. Какой чудный букет! Что это за привкус? Аромат вишни? — Он поднял бокал, разглядывая его в свете зимнего солнца, лившегося из окна. — Прекрасный цвет». Но рука, которая держала бокал, была еще перевязана, и вид бинтов моментально испортил все удовольствие от изысканного напитка. Порезы на носу и груди были тонкими и неглубокими: раны быстро затянулись и стали незаметными. Но вот рука каждый день напоминала Гесту о том страшном человеке, который издевался над ним и всячески унижал. Он стиснул зубы и стал слушать отца.
— Объясняю по пунктам. Относительно того, что ты можешь сделать: поехать и вернуть свою жену! Зачем это вообще надо? Для сохранения доброго имени нашей семьи и для спасения твоего брака. Ради того чтобы обзавестись наследником. И чтобы положить уже конец всем этим сплетням.
— Сплетням? — Гест удивленно поднял бровь. — О каких сплетнях ты говоришь? Я ничего такого в своем кругу не слышал. Новость о том, что Элис меня бросила, давно устарела. Да окружающие забыли об этом еще несколько месяцев назад. К тому времени, когда я вернулся из торговой поездки в Джамелию, все уже устоялось. Да, ситуация была, прямо скажем, не слишком приятная. Я прекрасно относился к этой женщине, делал для нее все, а она вместо благодарности взяла и сбежала. Да еще не с кем-нибудь, а с моим секретарем. Правда, в этой истории наметился было некий драматический поворот: предполагалось, что они погибли во время наводнения. Но теперь, когда стало известно, что оба живы и здоровы, то что тут еще можно сказать? Бросила меня — ну и скатертью дорога! Положа руку на сердце, я даже рад, что избавился от этой изменницы!
Гест поправил кружева на одной из манжет. Рубашка была новой, по последней джамелийской моде. Он наслаждался тем, как кружево облегало его изящные руки, хотя оно и слегка кололось. Но красота требует жертв, за все в этой жизни надо платить. Вот и ему недавно пришлось раскошелиться, чтобы нанять бандита, который заверил, что он может выследить и устранить калсидийца. Гаррод, тот тип, которого он нанял, имел безупречную репутацию негодяя. Было довольно забавно тайно встретиться с ним в грязном трактире у моря. Гаррод оказался крепким мужчиной на несколько лет старше Геста, с ушами, так обильно усеянными крошечными сверкающими серьгами, что они напоминали перламутровые раковины.
— По одной за каждого убитого человека, — пояснил он.
— Скоро твоя коллекция пополнится, — пообещал Гест, придвинув к нему по столу кошель с деньгами.
Гаррод кивнул: белозубый, самоуверенный, глаза отчаянные. Отличный исполнитель для такого дела. Если бы они встретились при других обстоятельствах, этот парень мог бы заинтересовать Геста совсем в ином смысле.
Он улыбнулся воспоминанию, поднял глаза и встретил яростный взгляд отца.
Корум Финбок подался вперед и поставил бокал на стол рядом с его локтем.
— Ты и правда так глуп? — спросил он с отвращением. — Радуешься, что избавился от жены, и собираешься упустить величайшую удачу, которая сама идет тебе прямо в руки? — Он с ворчанием поднялся и зашагал по кабинету.
Это была большая уютная комната, светлая даже зимой. Гест надеялся, что однажды унаследует этот особняк и переделает здесь все по собственному вкусу. Необходимо изменить стиль, добавить ярких красок. А то эти унылые коричневые шторы висят на окнах уже лет десять. Конечно, ткань наверняка отличного качества, но неужели отец не понимает: чтобы выглядеть действительно процветающим, нужно шагать в ногу со временем. Ведь среди торговцев Удачного даже в трудные годы это всегда было ключом к успеху. Никто не хотел иметь дел с человеком на мели. Ведь если ты что-нибудь купишь у такого бедолаги, то, скорее всего, получишь низкопробный товар. И Са упаси попытаться что-либо ему продать: неудачник будет только жаловаться на судьбу и пытаться сбить цену, вместо того чтобы вести переговоры прямо и честно. Да, шторы — это первое, что Гест изменит, когда этот дом станет принадлежать ему.
— Ты меня вообще слушаешь? — раздраженно рявкнул отец и зашелся в приступе кашля.
— Прошу прощения, отец, я засмотрелся на сад. Но сейчас я весь внимание. Что ты говорил?
— Не собираюсь повторять одно и то же несколько раз, — надменно ответил Финбок-старший и тут же нарушил свое обещание. — Если ты не понимаешь, что такими вещами разбрасываться нельзя, то мои слова все равно тебя не убедят. Так что я, пожалуй, перейду к действиям. Вот что, сын мой. Если ты не хочешь лишиться статуса единственного наследника Финбоков, то немедленно поедешь в Дождевые чащобы, найдешь там свою жену, выяснишь, по какой причине она была с тобой несчастлива, и изменишь это. И пожалуйста, по возможности постарайся избежать огласки. Если ты будешь действовать быстро, сумеешь помириться с Элис и привезти ее домой, то, возможно, наша семья еще успеет потребовать законную долю всего, что они там нашли.
— Что? — Гест невольно почувствовал резкий прилив любопытства.
Отец издал раздраженный вздох:
— Твоя репутация проницательного торговца сильно преувеличена. Я давно уже это подозревал. Но неужели ты действительно не в курсе того, что — с твоего согласия или же без него — Элис записалась в экспедицию, которая отправилась на «Смоляном»? Поговаривают, что они якобы обнаружили в самых верховьях реки Дождевых чащоб несметные сокровища. Не только древнее поселение Старших и спрятанные там диковины и прочие богатства, но и обширные плодородные земли. Такие вот ходят слухи. Все знают, что живой корабль «Смоляной» и капитан Лефтрин ненадолго вернулись в Кассарик. Я слышал, что капитан разругался с Советом и наотрез отказался отдать им свои карты реки. Мало того, Лефтрин обвинил их в том, что они внедрили на судно шпиона, и даже намекнул, что некоторые из членов Совета сговорились с калсидийцами, которые больше заинтересованы в забое драконов, чем в соблюдении нашей сделки с Тинтальей.
— Калсидийцы! — Это слово было тяжелым, словно свинец, и едва оно упало с языка, как Геста буквально затопила волна страха.
— Разумеется, это полная чушь! С какой стати кому-то из членов Совета связываться с калсидийцами, а уж тем более подсылать Лефтрину шпионов?! Неудивительно, что капитану отказались платить. И тем не менее уже на следующий день он загрузил свой корабль до отказа. Спрашивается, на какие шиши? Да семейство Хупрусов предоставило Лефтрину неограниченный кредит. Думаю, не надо тебе напоминать, что именно Хупрусы много лет контролировали львиную долю диводрева, поставляемого из Трехога. И теперь, когда эту возможность у них отняли, Янни Хупрус, видимо, придумала новый способ приумножить семейный капитал. О, эта женщина далеко не дура! Подозреваю, что Хупрусы уже заключили с Лефтрином сделку, они всегда первые в таких случаях!
Кроме того, я выяснил, что капитан отправил в Удачный с голубиной почтой заказы на домашний скот и птицу: овец, куриц, коз. Явно собирается их разводить! А еще семена зерновых и других растений. Виноградные лозы и десятка два молодых плодовых деревьев. Команде «Смоляного», похоже, велено держать язык за зубами, но, судя по нескольким обмолвкам, экспедиция наткнулась на пахотные земли. Возможно, они совершили величайшее открытие со времен самой первой находки в Трехоге.
Гест оцепенел. Он знал, что у его отца — и в Трехоге, и в Кассарике — много шпионов, которые незаметно вскрывают письма своих хозяев и, если намечается крупная сделка, тут же посылают весточку голубиной почтой. Но в данном случае речь шла о таком богатстве, о котором ни Гест, ни его отец даже и мечтать не смели.
— Хорошо. Вижу по твоему открытому рту, что ты наконец-то меня слушаешь. Позволь мне перейти от общего к частному: Элис, как член экспедиции, имеет право на часть обнаруженных ими сокровищ. Потому что капитан «Смоляного» заявляет свои права не только на карту маршрута, но и на совершенное ими открытие. Советы Трехога и Кассарика это оспаривают: дескать, раз они наняли корабль, охотников и хранителей драконов, то все это теперь принадлежит им… Смотрю я на тебя, сынок, и удивляюсь: только рот разеваешь, словно выброшенная на берег рыба! Ты что, и правда не обращал на это никакого внимания? Ну конечно, тебя ведь интересовало только то, что жена бросила тебя и теперь ты со своими холостыми дружками можешь сколько угодно пить, гулять и веселиться в ее доме!
Это немного озадачило Геста. Чтобы пресечь дальнейшие насмешки и возможные оскорбления, он сказал:
— В ее  доме? Вообще-то, это мой дом, и я имею полное право вести там себя так, как мне хочется, и развлекаться, с кем пожелаю.
— Конечно, ты ведь именно так и поступал на протяжении долгих лет, — посетовал отец. — Я прекрасно знаю, развлечениям какого рода ты предаешься. И подозреваю, что именно поэтому Элис предпочла компанию твоего секретаря.
Гест промолчал. Сделал глоток вина, чтобы выиграть время и успокоиться. Нельзя позволять разговору идти в этом направлении. Не стоит подтверждать или опровергать слова отца, лучше просто их игнорировать.
— Лично я очень сомневаюсь, что Седрик стал объектом ее внимания и вообще имеет хоть какое-то отношение к отсутствию Элис. Правда, странно, что он вообще не вернулся домой — с ней или без нее. Но в любом случае моя жена вовсе не сбежала с ним, как думают многие. Я сам выбрал Седрика ей в сопровождающие. И он, прямо скажем, не обрадовался предстоящему путешествию по реке. — Сделав еще глоток вина, Гест встал и с деланой непринужденностью подошел к окну. — Слишком много дождей в этом году. Боюсь, как бы розы не погибли, когда начнутся заморозки.
Он немного выждал и, пока отец искал слова, чтобы возразить, быстро сказал:
— Ты же знаешь, отец, не прошло еще и двенадцати дней, как я вернулся в Удачный из последней деловой поездки. Причем первые три дня распродавал доставленные товары, а затем отдыхал: отсыпался и восстанавливал здоровье. У меня не было времени интересоваться новостями. Я уже упоминал прежде, что сильно повредил кисть: рана оказалась очень болезненной и плохо заживает. Так что я очень благодарен тебе за рассказ об экспедиции «Смоляного». Ты молодец, всегда держишь руку на пульсе. Пожалуйста, сообщи мне подробности.
Его уловка, как и почти всегда, сработала. Стоит хоть немного уступить отцу, потешить его самолюбие, дать понять, что признаёшь его превосходство, — и он тут же успокоится. Гест вернулся в свое кресло и выжидающе подался вперед: теперь нужно слушать внимательно и стараться отделить главное от второстепенного, поскольку отец склонен слишком подробно все объяснять. Гест был уверен, что отец начнет с критики сына, и предчувствие его не обмануло.
— Вот чего я никак в толк не возьму, так это какого рожна ты отпустил Элис одну в Дождевые чащобы?
— Я не мог помешать ей, отец, — осмелился вставить Гест. — Это было одним из условий нашего брачного контракта: если жена вдруг захочет отправиться в Дождевые чащобы, чтобы продолжить изучение драконов и Старших, я разрешу ей это сделать. В то время я считал, что это просто прихоть, блажь старой девы. Я думал, она позабудет о своих амбициях, как только выйдет замуж и займется домашним хозяйством. И ведь в течение многих лет Элис об этом даже и не вспоминала. Но когда прошлой весной она принялась настаивать на поездке, я не мог ей отказать. Но и сопровождать жену тоже не мог: у меня были неотложные дела на островах Пряностей.
Так что я придумал, как мне тогда казалось, наилучший выход из ситуации: вверил ее попечению Седрика Мельдара. Он не только на протяжении нескольких лет был моей правой рукой, но также с детства дружит с Элис. Эти двое всегда хорошо ладили. Я всецело полагался на Седрика, считая его благоразумным молодым человеком. Я был уверен, что Элис доедет до Трехога, увидит, какой это неблагоустроенный и провинциальный городишко, и немедленно вернется в Удачный. По правде говоря, я ожидал, что они будут дома раньше меня.
— Если ты закончил, — сурово сказал отец, когда Гест перевел дыхание, — я продолжу свои объяснения.
Гест ненавидел покровительственный тон отца и его уверенность в том, что он стократ мудрее и дальновиднее своего сына. Однако деваться было некуда: в данном случае Финбок-старший обладал информацией, которой у Геста не было.
«Так что молчи и кивай», — сказал он себе.
— Элис и Седрик прибыли в Кассарик, как раз когда формировалась экспедиция «Смоляного». Я сумел раздобыть копии договоров и знаю, что оба Совета торговцев — и в Кассарике, и в Трехоге — наняли дюжину сильно отмеченных Дождевыми чащобами юнцов, чтобы сопровождать драконов в качестве хранителей. Они также нашли двух охотников, чтобы обеспечивать драконов пищей, и зафрахтовали баркас «Смоляной» — между прочим, старейший живой корабль из всех существующих. За казенный счет приобрели продовольствие для всех участников экспедиции. Кроме того, хранителям, охотникам и команде баркаса авансом заплатили половину жалованья, пообещав окончательно с ними рассчитаться, когда они вернутся обратно, в Кассарик, после того, как переселят драконов на другое место. — Отец издал короткий пренебрежительный смешок. — Бьюсь об заклад, никто в Совете не ожидал, что им и впрямь придется расстаться с этими деньгами.
— Чего я не понимаю, так это каким образом туда вовлекли Элис? — Гест говорил искренне, надеясь подтолкнуть своего отца за рамки очевидного.
— Я еще вернусь к этому. Для нас сейчас важно другое: Кельсингра в договоре не упоминается, там также ничего не говорится о поисках города Старших. Речь идет лишь о том, что хранители должны найти подходящее место для переселения туда драконов. А в случае, если драконы вдруг погибнут, прежде чем хранители это сделают, Совет будет считать договор выполненным. Заметь: не аннулированным, а именно выполненным.
— А что, тут есть принципиальная разница?
Глаза торговца Финбока, и без того полуприкрытые тяжелыми веками, сузились еще больше, когда он чуть ли не с отвращением посмотрел на сына.
— По-моему, это очевидно. Если в договоре было прописано, что цель экспедиции лишь в переселении драконов в другое место, то хранители, охотники и команда судна выполнили свою часть сделки и должны получить плату за проделанную работу. У Совета нет никаких прав на то, что было обнаружено во время плавания вверх по реке, — будь то пахотные земли или древний город, — да и карты, равно как и бортовой журнал, капитан Лефтрин вовсе не обязан никому показывать.
Все это так, но… — Отец предостерегающе поднял руку, когда Гест попытался что-то сказать, и продолжил: — Теперь Совет пытается представить дело иначе. Во время заседания, на котором обсуждалась экспедиция, единственный голос против переселения драконов был подан Малтой Хупрус. Однако она сняла свои возражения после выступления Элис Финбок, урожденной Кинкаррон, которая утверждала, что Кельсингра на самом деле существует. А стало быть, утверждают члены Совета, возможность обнаружения Кельсингры в ходе путешествия подразумевалась, и поэтому у Совета есть право и на карты капитана, и на сам город, и на все его сокровища.
— Что ж, это звучит достаточно разумно, — вставил Гест.
Отец впился в него взглядом:
— Нет, идиот. Нам выгоднее, чтобы договор был истолкован иначе. Мы должны настаивать, что Элис была нанята исключительно как специалист по драконам, чтобы помогать заботиться о них во время путешествия. Нам нужно, чтобы было вынесено решение о том, что договор предусматривал только переселение драконов. Поскольку в этом случае Элис сможет претендовать на часть богатств Кельсингры, наравне с другими хранителями, охотниками и командой «Смоляного». Я не знаю точного числа участников экспедиции, но думаю, их было не меньше тридцати человек.
Следовательно, Элис может предъявить права примерно на одну тридцатую долю обнаруженных сокровищ. И вот еще что… — Отец снова решительно поднял руку, запрещая Гесту встрять в разговор. — Поскольку все знают, что Седрик был твоим секретарем, состоял у тебя на жалованье и выполнял твои поручения, можно получить и его долю тоже, доказав, что он действовал в твоих интересах. В то время ты был его работодателем — и, кстати, формально остаешься им до сих пор, — а потому имеешь право на плоды всех его трудов, пока платишь ему. Таким образом, — заключил отец, — семейство Финбок может претендовать на две тридцатых, или одну пятнадцатую, всех богатств древнего города Старших. И если Кельсингра хоть немного похожа на Трехог или Кассарик, мы сможем весьма существенно повысить наше благосостояние.
У Геста закружилась голова. Хотя он был хитроумным и искушенным торговцем, однако такого поворота событий даже не предусмотрел. Он вообще старался лишний раз не думать об Элис и Седрике, которые его унизили. И вдруг… Он сможет заполучить одну пятнадцатую богатств легендарного города Старших? Молодой Финбок чуть не задохнулся от восторга. Но в этот момент другая, страшная мысль молнией пронзила его, заставив сердце колотиться как бешеное. Гест все-таки знал кое-что, неизвестное его отцу. Когда пошли слухи, что Элис бросила мужа и сбежала с Седриком, он был почти уверен, что если первое, скорее всего, является правдой, то второе — ерунда и пустые домыслы. Однако он сам вверил жену попечению своего любовника и секретаря. И то, что Седрик не доставил Элис обратно домой, Гест счел не только его промашкой, но и прямым оскорблением.
И тогда Гест разослал по всем крупным городам почтовых голубей с официальными уведомлениями о том, что впредь не несет ответственности за любые долги, принятые на себя Седриком Мельдаром или Элис Кинкаррон. Не означает ли это, что он уволил Седрика и тот, не будучи более его служащим, может теперь затребовать свою долю сокровищ самостоятельно?
Несколько минут назад Гест даже не предполагал, что может претендовать на часть богатств Кельсингры. Но сейчас он аж весь похолодел при мысли, что из-за собственной вспыльчивости потеряет половину потенциальной доли. Ох и взбесится же отец! Необходимо сделать так, чтобы Финбок-старший ни о чем не узнал. Если Гест доберется до Седрика первым, то наверняка сумеет вернуть себе прежние позиции. Ведь этот мальчишка был страстно влюблен в него много лет подряд. А как известно, старая любовь не ржавеет, и на этом надо сыграть, чтобы подобраться к сокровищам.
Что же касается Элис… Хорошо, что брачный контракт является, как ни крути, контрактом. Ее чувства в данной ситуации не имеют никакого значения. Она связана своим словом и своей подписью, как и подобает дочери удачнинского торговца. Гест потребует, чтобы жена выполняла свои обязательства, только и всего. У нее есть выбор: добровольно вернуться домой и продолжать жить как прежде, среди своих свитков и книг, или же проявить строптивость, но тогда положение ее впредь будет немногим лучше, чем у служанки. Гест сделал Элис одолжение, вступив с ней в брак. И ее семья будет опозорена, если не убедит дочь вести себя подобающим образом. Да, именно этот рычаг воздействия можно использовать: если Элис попробует сопротивляться, Гест станет угрожать репутации и благосостоянию ее родных. И тогда она мигом вспомнит о своем долге.
— Ты вообще слушаешь меня? — раздраженно спросил отец.
— Да, конечно! — поспешно соврал Гест.
— Хорошо, тогда собирайся в дорогу. Новости об открытии Кельсингры подогрели интерес к Дождевым чащобам настолько, что началась настоящая лихорадка. Сейчас все торговцы из Трехога и Кассарика постараются отправить туда своих представителей, чтобы те разнюхали, нельзя ли на этом как-нибудь подзаработать. Если хочешь получить место на одном из кораблей, идущих вверх по реке, лучше озаботиться этим прямо сейчас.
— А ты не можешь поручить сделать это своему управляющему? С тех пор как Седрик уехал, я остался без секретаря.
— Немедленно отправляйся в порт и сделай все сам, — решительно заявил отец. В тоне его прозвучали нотки презрения к сыну, который готов перепоручить такую работу подчиненным.
Гест понял, что лучше не настаивать. Однажды, несколько лет назад, он попытался объяснить отцу, что тот не последний по важности человек в Удачном. Богатому преуспевающему торговцу, владельцу собственных кораблей, не пристало уподобляться мелким сошкам, вынужденным самостоятельно ходить в порт или покупать на рынке припасы. В ответ Финбок-старший разразился длинным и утомительным монологом, суть которого сводилась к тому, что именно благодаря своей привычке во все вникать лично он и достиг таких высот. Гест уже приготовился выслушать очередную порцию нотаций, но тут в кабинет ворвалась его матушка.
Мать Геста никогда просто не входила комнату — Силия Финбок всегда вплывала, как корабль, несущийся на всех парусах. Ее густые темные волосы были тщательно уложены и украшены цветами (в глубине души Гест считал, что букет таких размеров лучше поставить в вазу, чем водружать на голову женщины). Силия никогда не была худышкой, а с возрастом ее формы стали еще более пышными. Она всегда предпочитала несколько старомодную одежду цвета семьи Финбоков — насыщенного фиолетового. Мать Геста считала, что таким образом подчеркивает перед всеми свой статус. Кроме того, эти современные платья слишком уж облегают фигуру! А простоту покроя с лихвой компенсировала дорогостоящая ткань.
Вот и сейчас Силия надвигалась на сына, расставив руки, чтобы обнять его.
— Мой бедный мальчик! Ну как отец может ожидать, что ты будешь думать о делах, когда твое сердце разбито? Когда ты день и ночь напролет думаешь об Элис? А ведь она казалась такой скромницей, тихоней и домоседкой. Я убеждена, что, когда мы узнаем подробности, все прояснится. Да какая женщина в своем уме может добровольно тебя бросить! Ни один другой мужчина не выдержит сравнения с тобой! И Седрик так долго был твоим лучшим другом. Мог ли он так вероломно предать тебя, мой бедный мальчик? Разумеется, нет. Этого просто не может быть! Должно быть, что-то случилось с ними в том ужасном месте, там наверняка действует какая-то черная магия Дождевых чащоб!
Силия говорила, беспрестанно двигаясь и жестикулируя, почти танцевала, как будто все еще была той изящной темноволосой красоткой, что обворожительно улыбалась со свадебного портрета, висевшего на стене позади стола. Отец встретил жену улыбкой, он всегда улыбался, когда она врывалась в его кабинет, но по тому, как Финбок-старший слегка прищурил глаза, нетрудно было догадаться, что он не одобряет столь мелодраматического проявления чувств. Он всегда считал, что Силия излишне привязана к сыну.
А вот Гесту сочувствие матери было только на руку. Три его старших брата умерли, унесенные кровавой чумой, так что он волею судьбы оказался единственным сыном и наследником Финбоков. Никто точно не знал, откуда взялась кровавая чума, но ходили слухи, что из Дождевых чащоб. Его мать тоже так думала и, не в силах простить Дождевым чащобам смерть трех своих малюток, теперь готова была обвинить эту ужасную местность и в крахе брака ее сына, и в отступничестве его «лучшего друга». А Гест и не собирался ее разубеждать: пусть и дальше так считает. Он бросил на Силию печальный взгляд и увидел в ее глазах обожание и сочувствие.
— Если бы так, матушка, — мягко произнес он. — Но я боюсь, что кто-то похитил сердце Элис.
— Тогда верни его обратно! — В голосе матери прозвучал вызов. — Немедленно отправляйся к Элис. Пусть она сравнит тебя со своим новым избранником… Напомни ей обо всем, что ты сделал для нее: роскошный особняк, возможность заниматься собственными исследованиями, бесценные свитки и вечера, которые ты вынужден был проводить в одиночестве, пока эта неблагодарная женщина пялилась на древние раритеты. Она должна хранить тебе верность. Напомни Элис об обязательствах, закрепленных в брачном контракте. — Голос Силии звучал все медленнее и глуше. — А заодно и о том, во что ей обойдется нарушение этих обязательств.
Отец шумно выдохнул:
— Моя дорогая, а ты не боишься, что Элис в свою очередь припомнит Гесту все те недели, которые она провела одна, пока он разъезжал туда-сюда по делам торговли? Все те вечера, когда он уходил из дома развлекаться со своими друзьями? И потом, у них ведь до сих пор так и нет детей…
— Да как ты смеешь взваливать вину за это на нашего сына? — Мать бросилась защищать Геста, прежде чем он смог вставить хоть слово. — Да небось она сама оказалась бесплодной, что причиняет бедному мальчику лишние страдания! А если Элис нарушила супружескую верность в надежде доказать, что причина в Гесте, так пусть воспитывает своего ублюдка одна! Семья Финбок не настолько лишена чувства чести, чтобы стерпеть подобное!
Между прочим, — продолжала мать, — ее побег дает Гесту все основания развестись с этой особой; ведь столь продолжительное отсутствие противоречит брачному контракту. Пусть не воображает, что он будет вечно ждать ее. В Удачном нет недостатка в красивых, родовитых и порядочных юных девушках, которые будут рады выйти за него. Да ведь когда мы объявили, что наш мальчик готов жениться, нас буквально забросали предложениями. Все в Удачном мечтали с нами породниться! Если бы я только знала, как все обернется, то сама бы выбрала ему достойную невесту! И уж не с таким приданым, как у этой нищенки Элис!
И Силия торжествующе скрестила руки на груди, как будто только что одержала победу в споре. Возможно, так оно и было. Гест раньше как-то не задумывался, что бегство жены предоставляет матери шанс обременить его новой супругой, которой, вполне возможно, окажется не так легко командовать, как Элис. Избавившись от одной супруги, Гест вовсе не желал приобрести другую. По правде говоря, он и Элис-то возвращать совершенно не хотел… Ну разве только ради пятнадцатой доли богатств легендарной Кельсингры…
Если отец одновременно выглядел усталым и упрямым, то мать была преисполнена решительности и энтузиазма. Ну что же, оба родителя в своем репертуаре: именно такими он знал их с детства. Когда Гесту случалось потерять или сломать игрушку, отец всегда заставлял сына самостоятельно искать или чинить ее, тогда как мать старалась сразу же возместить потерю, заменить ее чем-то более дорогим или интересным. Подумав о перспективе новой женитьбы, Гест содрогнулся от страха. Следует немедленно остановить или отвлечь матушку. А то если она что-то вобьет себе в голову, то потом будет упорно идти к своей цели.
— Я сам выбрал Элис, — сказал он веско, лишая Силию возможности возразить. — Я добровольно взял ее в жены, мама. Я подписал брачный контракт. И полагаю, отец прав. Лучше сначала попытаться наладить отношения с законной супругой, а потом уже думать о разводе и новом браке. Боюсь, я действительно виноват перед Элис. В своем стремлении упрочить наше состояние я провел много ночей вдали от дома. Я-то думал, что делаю это ради ее блага, но, возможно, Элис этого не понимала и чувствовала себя брошенной. И хотя наши попытки завести ребенка не увенчались успехом, я не настолько жестокосерден, чтобы возлагать всю ответственность за это на нее. Не исключено, что Элис действительно бесплодна. Но разве это ее вина? Вероятно, бедняжка стыдится и переживает, — может, именно по этой причине она и сбежала. Так что, матушка, сначала я последую совету отца и попытаюсь вернуть жену. Позже, если не получится и если сердце мое исцелится, мы подумаем и о других возможностях.
Мать моментально растаяла:
— Ах, Гест, ты всегда был таким романтиком. — На ее лице появилась мягкая смиренная улыбка.
Отец откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Его лицо выражало мрачное веселье. Однако, умудренный многолетним опытом общения с супругой, он хранил молчание.
Силия Финбок всплеснула унизанными кольцами руками и повернулась к Гесту:
— Что ж, хоть я и не считаю, что Элис стоит всех этих усилий, не стану отрицать: намерения твои благородны. Так что я буду всячески помогать тебе. Вот что, сынок, подожди меня здесь. Я только переоденусь во что-нибудь более подходящее и отдам распоряжение Бейтсу: пусть велит кучеру заложить экипаж. Мы едем на рынок, дорогой. И не только за подарками, способными смягчить твою капризную жену. О, мы приобретем тебе такие наряды, каких она сроду не видела! Пусть посмотрит на тебя свежим взглядом, пусть увидит, что ты ничего не жалеешь, лишь бы вновь привлечь ее внимание. Она не сможет устоять! Нет-нет, не надо закатывать глаза и смотреть на отца. В этом ты можешь на меня положиться, милый. Я женщина и знаю, как лучше действовать в подобной ситуации. Да, это обойдется нам недешево, ну и пусть. Твое верное сердце того стоит.
Она поднесла руки к пухленькому подбородку, с энтузиазмом тряхнула головой, словно бы отметая все его возможные возражения, и вылетела из комнаты, на ходу призывая своего слугу Бейтса.
Корум Финбок тяжело поднялся из кресла, пересек комнату и плотно закрыл за женой дверь.
— Ради получения даже небольшой доли сокровищ легендарной Кельсингры можно заставить себя помириться с капризной и своенравной женщиной. Это я понимаю. Но, Гест, вопрос о наследнике до сих пор остается открытым. Мне не слишком приятно вновь затрагивать эту тему, но…
— Отец, до тех пор пока я не вернул Элис обратно в Удачный и в собственную постель, обсуждать это совершенно бессмысленно. При всем желании невозможно обрюхатить жену на таком расстоянии.
Гест рассчитал правильно. Несмотря на раздражение, его грубая шутка заставила отца улыбнуться. Торговец Финбок покачал головой и оставил неприятную тему.
— Ты должен знать, что́ еще я выяснил о «Смоляном». Этот корабль, как я уже говорил, был построен из диводрева в числе первых, если вообще не самым первым. Считается, что он так и не ожил, поскольку не имел носовой фигуры. Но когда Лефтрин, не желая вступать в переговоры с Советом Кассарика, решил покинуть город, его корабль попытались задержать силой. Команда «Смоляного» защищалась, и нескольких человек даже сбросили в воду. Позже, когда корабль отчалил, а лодки пустились следом в надежде проследить за беглецами, на реке было замечено странное волнение. Очевидцы утверждают, что все выглядело так, как будто у «Смоляного» есть лапы и хвост, которыми он бил корабли преследователей и перевернул многие из них. Остальные, естественно, держались на расстоянии. Мало того, когда наступила ночь и вокруг стемнело, Лефтрин погасил на баркасе все огни, однако корабль продолжил путь вверх по реке так, словно сам выбирал курс. Большинство преследователей потеряли баркас из виду, а утром он был уже слишком далеко. Кое-кто продолжил погоню, в том числе и один корабль из числа новых, вроде как особо прочных, но с тех пор не поступало известий о том, что кому-нибудь из них удалось снова увидеть «Смоляного». Мне кажется, что это очень похоже на магию Старших в действии. И лишний раз доказывает: хранители и их сопровождающие и впрямь что-то нашли.
— И что бы это ни было, одна пятнадцатая принадлежит мне.
— Твоей семье, Гест. Через твою жену. Она — ключ к богатству. Так что немедленно купи себе билет на корабль. Сделай это, когда поедешь с матерью за покупками. И не трать сегодня слишком много. До тех пор пока ты не вернул Элис, перспектива заполучить сокровища Кельсингры — всего лишь мечта.
— В первую очередь я куплю билеты для себя и Реддинга.
Он был уже на полпути к двери, когда отец негромко, но сурово сказал:
— Купи билет только для себя, сын. Когда мужчина отправляется за своей сбежавшей женой, он едет один. Он не берет с собой секретаря. Или помощника. Или как ты там нынче зовешь своего Реддинга.
Гест и глазом не моргнул. Время от времени ему казалось, что отец знает гораздо больше, чем показывает, и сейчас был как раз один из таких моментов. Однако, если у отца есть всего лишь подозрения, нельзя их подтверждать.
— Хорошо, — равнодушно ответил Гест.
Он вышел из комнаты, плотно закрыл за собой дверь и остановился, чтобы расправить кружево на манжетах. Гест подумал о винно-красной ткани, которую видел у портного всего день назад. Может, удастся убедить мать, что пиджак из этого прекрасного материала наверняка вернет ему расположение Элис? Вдруг кружево зацепилось за повязку, и он вновь ощутил ставшее уже привычным сочетание ярости и страха. На мгновение он задохнулся от нахлынувших чувств.
Гест оглянулся и, поняв, что ищет Седрика, внезапно разозлился на самого себя. Этот чертов калсидиец напомнил ему о бывшем любовнике как раз тогда, когда Гест наконец-то выкинул гнусного предателя из головы. Было бы хорошо, по-настоящему хорошо иметь Седрика на своей стороне, подумал он, а затем поправил себя: вернее, того безответного парнишку, каким он был когда-то. Не того секретаря и компаньона, что перечил ему и спорил с ним, пока не вывел Геста из себя и не вынудил отослать его в качестве сопровождающего в эту идиотскую поездку. Вот бы вернуть покорного и влюбленного мальчишку, Седрика, который всегда был в его распоряжении, знающего, спокойного и весьма толкового. Что-то очень похожее на укол сожаления пронзило Геста, и он чуть не решил было, что сам виноват в том, что Седрик так изменился. Не надо было слишком сильно шпынять его.
Однако затем Гест покачал головой и ухмыльнулся. Седрику нравилось, когда его шпыняли. Может, Гест слегка и перегибал палку, но в целом это не его вина. Все когда-нибудь заканчивается, вот и их история просто подошла к концу. Гест, пожалуй, принял бы это спокойно, если бы только бывший любовник не сбежал с его женой, вызвав скандал. А теперь, возможно, этот мерзавец отнимет у него пятнадцатую часть сокровищ неизвестного, еще неразграбленного города Старших.
— Ну что, пойдем? — спросила мать.
Гест обернулся. Он и не ожидал, что она уже готова. То, как быстро Силия Финбок переоделась в более нарядную одежду, наводило на мысль, что ей невыносимо скучно и она рада любому предлогу выйти в свет. А скучающая мать — щедрая мать. Очевидно, в программу, помимо покупок, войдет и обед, возможно, в одном из лучших заведений Удачного. А уж Гест со своей стороны будет всячески поощрять ее желание развлечься и нахваливать ее выбор в лавках. Он знал, что подобная тактика всегда приносит плоды.
Гест улыбнулся матери:
— Да, конечно.
Бейтс устроил все с присущим ему проворством. Меньшая из семейных карет, запряженная парой любимых белых лошадей Силии Финбок, была подана к парадному крыльцу. Гест помог матери сесть в карету и присоединился к ней. Вообще-то, ехать было близко, да и погода сегодня выдалась неплохая, но его матери нравилось выходить из своего экипажа возле рынка на глазах у всего честного народа. Кучер останется ждать их, чтобы все видели: жена торговца Финбока приехала на рынок.
Как только карета тронулась, Гест прочистил горло и сказал:
— Отец велел сначала решить вопрос с моим отъездом в Дождевые чащобы, а уже потом заниматься всем остальным.
Силия нахмурилась. Гест прекрасно знал, что такая задержка ее не обрадует. Если они сейчас отправятся в порт, то ей придется долго скучать в ожидании, пока сын обменивается любезностями со знакомыми, выясняет, какие живые корабли направляются вверх по реке Дождевых чащоб и когда именно, а потом решает, на который из них купить билет. Не все корабли брали пассажиров, место на них ценилось и предназначалось в первую очередь для перевозки товаров. Вверх по реке отправляли все необходимое для жизни, что невозможно произвести или добыть в Дождевых чащобах. То есть практически все. Обратно перевозили волшебные вещицы Старших, диковинки из древних городов, которые торговцы бессовестно разоряли вот уже много десятилетий.
Производить раскопки в погребенных давным-давно городах было сложно и опасно, но именно исключительная ценность добываемых там раритетов и принесла Удачному репутацию места, где можно купить все, что человек только способен себе вообразить. А что, если в городе под Трехогом уже почти ничего не осталось? Ходят слухи, что поток диковинок вот-вот иссякнет. Правда, в Кассарике вовсю ведутся раскопки другого древнего поселения, но Гест знал то, что было известно лишь немногим: поселение Старших в Кассарике гораздо меньше, чем в Трехоге, и значительно сильнее пострадало от времени. А значит, открытие Кельсингры, если ее и правда нашли, сулит еще больше выгоды.
— Но это же глупо!
Гест, полностью погрузившийся в свои размышления, почти потерял нить беседы.
— Глупо? — переспросил он.
— Как ты можешь купить билет на корабль, если не знаешь, когда будет готов твой новый гардероб? Или когда ты найдешь идеальные подарки, чтобы вернуть сердце этой глупой женщины? Нет, Гест, сначала мы отправимся на Большой рынок и подготовим все для твоего нового ухаживания. Позже, когда портные назовут нам сроки окончания своей работы, ты сможешь поехать в порт уже без меня и договориться о поездке. Мне кажется, этот план гораздо лучше.
— Как скажешь, мама. Надеюсь только, что отец согласится с тобой. — В его ответе прозвучала почтительность сына, не желающего перечить отцу.
— Не переживай, дорогой, отца я возьму на себя. Я спрошу его: неужели будет лучше, если ты приобретешь билет, а в назначенный день окажешься не готов к отплытию. Он слишком опрометчив, твой отец. И всегда таким был. Никогда ко мне не прислушивается. А иначе бы знал, что сейчас появились более быстрые способы добраться до Дождевых чащоб. Теперь есть эти новые корабли, джамелийские, их корпуса обработаны специальным составом, который выдерживает речную кислоту. И это не большие парусники, вроде наших живых кораблей, а узкие речные суда, с неглубокой осадкой, сделанные так, чтобы быстро идти на веслах против течения, а еще там хватает места для груза и пассажиров. Как же они называются?.. Ах да, «несокрушимые» — из-за непроницаемых корпусов. Твой отец считает, что это плохая идея, он говорит, что живые корабли Удачного должны сохранить монополию в речной торговле, иначе нашему городу не выжить. К счастью, есть и другие торговцы, с более современными взглядами. И ты окажешься в их числе, если отправишься вверх по реке на таком судне.
Силия ненадолго замолчала, а потом продолжила с новым энтузиазмом:
— Ладно. Это решено. Теперь что касается сегодняшнего дня. Мы немного походим по магазинам, затем сделаем перерыв на чашку чая. Я слышала, что открылось новое заведение, просто чудесное. Там подают чай с Пиратских островов! Пряности мелют прямо у тебя на глазах и заливают кипятком в маленьких чайничках, всего на две чашки. Я слышала об этой чайной от торговца Морно и просто обязана увидеть все своими глазами. А потом мы можем пойти к твоему портному.
— Как пожелаешь, — охотно согласился он.
Перспектива в числе первых опробовать новый вид кораблей представлялась Гесту весьма соблазнительной. И он хотел поговорить с собственными поставщиками сплетен, прежде чем покупать билет. Первый вопрос, который он задаст им: почему его отец узнал столь важные новости раньше его самого?
Ответ напрашивался сам собой: да потому, что Седрика не было рядом, чтобы обратить его внимание на происходящее. Вот Мельдар имел привычку безостановочно болтать за завтраком о том, что, как он полагал, Гесту важно узнать. Нахмурившись, Гест прогнал эту мысль.
Большой рынок Удачного располагался на просторной круглой площади. Он сильно изменился после того, как калсидийцы предприняли весьма решительную попытку за одну ночь захватить и разрушить весь город. Некоторые из усовершенствований Гесту нравились. Большая часть высоких старомодных складов, выстроившихся вдоль берега и закрывавших вид на море, сгорела во время нападения, и Совет посчитал нужным издать предписание, чтобы новые склады были низкими. Теперь с Большого рынка открывался прекрасный вид на гавань. Множество магазинов и мастерских, уничтоженных или частично пострадавших во время той страшной битвы, уже были восстановлены и отстроены заново. За последние несколько лет жизнь наладилась, и город вновь стал процветать, а его Большой рынок выглядел богато и оживленно.
Гест родился в Удачном. Выходя из экипажа и оглядываясь по сторонам, прежде чем помочь матери тоже спуститься, он вспомнил, что в детстве и ранней юности думал, что только так и может быть устроена жизнь. И только повзрослев и побывав в чужих городах, понял, насколько особенный его собственный дом.
— Сюда, — решительно сказала мать, и Гест был рад последовать за ней сквозь толчею рыночной площади.
Он улыбался. В Удачном собирались торговцы со всего мира, ведь только здесь можно было найти удивительные диковины и магические вещи, созданные Старшими. Купцы, приезжавшие в Удачный торговать, знали, что, если хотят приобрести раритеты Старших, должны привезти сюда самые лучшие свои товары. В результате городские лавки и магазины ломились от всяческого добра, а местные торговцы могли позволить себе куда больше, чем купцы из любой другой страны, известной им. И это было именно то, что требовалось Гесту для счастья.
Он любил путешествовать, и ему нравились экзотические наслаждения, которые могли предложить иноземные города, но он всегда радовался, возвращаясь в Удачный, к его роскоши и многочисленным удобствам. Безусловно, это был самый цивилизованный город, где торговля имела первостепенное значение, а сделка всегда, при любых обстоятельствах, оставалась сделкой. Он родился в одной из самых уважаемых семей торговцев и рассчитывал унаследовать фамильное состояние и голос в Совете. Лучшие товары со всего мира прибывали к его двери, и у него была возможность покупать, что только душа пожелает, мешала лишь прижимистость отца. Но ведь отец не будет жить вечно. Однажды все перейдет к нему, Гесту. Но для этого непременно нужно обзавестись наследником, чтобы отец точно знал: на Гесте род Финбоков не прервется.
— Ты что-то сказал? — Мать посмотрела на него через плечо. Она задержалась у одного из маленьких лотков, заполонивших проходы между большими магазинами.
— Просто кашлянул. — Сын улыбнулся ей — и еле удержал улыбку на лице.
Прямо за спиной у Силии маячил в толпе его калсидийский преследователь. Он не смотрел в их сторону и, похоже, собирался купить только что зажаренную рыбу, но это точно был он: Гест хорошо запомнил его профиль. Так что, получается, мерзавец жив и, судя по всему, совершенно здоров. Ну и ну! Гест этого никак не ожидал: он ведь нанял самого лучшего головореза и щедро ему заплатил, чтобы разобраться с обидчиком. Досаду из-за того, что мошенник обманул его, даром взяв деньги, быстро вытеснял страх, расцветавший в сердце.
Гест крепко взял мать за руку.
— Что ты говорила о новой чайной? — спросил он и потянул ее так, как не делал с самого детства. — Пожалуйста, давай сначала заглянем туда, а потом уже пройдемся по магазинам.
— Ох, ты еще такой мальчишка! — Она повернулась к сыну с улыбкой, явно обрадованная его просьбой. — Ладно уж, пойдем. Новая чайная, куда я собиралась заглянуть, — вон там, на углу Главной и улицы Дождевых чащоб.
Гест ускорил шаги. Хотелось обернуться и посмотреть, не заметил ли его калсидиец и не последовал ли этот тип за ними, но Гест не осмелился: зачем лишний раз привлекать к себе внимание убийцы?
Он натянуто улыбнулся:
— Знаешь, я уже давненько тут не был. Давай сперва походим по магазинам, прежде чем пить чай.
— У тебя сегодня прямо семь пятниц на неделе! Но если хочешь, мы можем начать с улицы Дождевых чащоб, — легко согласилась мать.
Гест просто хотел поскорее покинуть Большой рынок и оказаться подальше от калсидийца. Внезапно он понял, что лабиринт элитных магазинчиков, расположенных вдоль улицы Дождевых чащоб, — идеальное место для того, чтобы там затеряться. Когда они вошли на улицу Дождевых чащоб, он позволил матери медленно прогуливаться, разглядывая разнообразные товары, а сам оглянулся в ту сторону, откуда они пришли. Никаких признаков преследователя. Отлично. Да уж, ему будет что сказать этому так называемому наемному убийце. Тот обещал ему сделать свою работу быстро и тихо. Пусть теперь платит неустойку. Так подвести его! Хорошо еще, что Гест наблюдателен, быстро соображает и сумел избежать опасности.
Поскольку враг испарился, Гест позволил себе отвлечься на магические товары из магазинов улицы Дождевых чащоб. Это была улица, на которой зиждилась слава Удачного. Сюда приходили, чтобы купить диковинки из Дождевых чащоб: ароматические камни с их неистощимыми запахами; колокольчики, игравшие на ветру бесконечные, никогда не повторявшиеся мелодии; безделушки, созданные из мерцающего джидзина… Здесь можно было найти настоящие раритеты: емкости, согревающие или охлаждающие все, что в них ни положишь; статую, пробуждающуюся каждый день в виде младенца, взрослеющую в течение дня и умирающую вечером стариком, чтобы возродиться на рассвете; гобелены, пахнущие полевыми цветами и обогревающие комнату, если повесить их на стену. Словом, тут продавались уникальные вещи, каких больше нигде в мире не найдешь, вещи, ничего подобного которым люди делать не умеют. Ну, и цены, разумеется, были соответствующие.
А еще здесь, конечно же, имелись свитки и книги. Гест давно уже счет потерял тому, сколько раз вынужден был оплачивать находки Элис. Вот же чертова баба, одержимая Старшими и драконами! Она принесла ему кучу неприятностей. Хотя, если с Кельсингрой и впрямь дело выгорит, все его страдания с лихвой окупятся, так что можно и потерпеть.
Гест и Силия бродили по магазинам, оживленно обсуждая товары, выставленные на продажу. Мать купила себе кольцо, изменявшее цвет в зависимости от фаз Луны, и шарф, одна сторона которого была теплой, а другая прохладной. Гест вздрагивал при виде сумм, которые она платила, но даже и не пытался ее отговаривать. В конце концов они нашли ту самую чайную и с удовольствием посидели в ней. Чай оказался и впрямь необычайно хорош, как и говорила Силия, и Гест распорядился, чтобы несколько сортов доставили ему на дом. Освежившись и подкрепив силы, они всерьез занялись покупками. Посетили нескольких портных, и Гест позволил матери принимать все решения за него. Каждый портной уже знал, что нужно дождаться от Геста указаний о замене тканей, оттенках цвета и деталях покроя. Гест был очень внимателен к своей одежде, а так как он нечасто проводил время в компании Силии, она вряд ли увидит сына в выбранном ею наряде.
Они зашли в новый сырный магазин, о котором Силия слышала, и на этот раз оба сделали покупки с доставкой на дом. Потом мать настояла на том, чтобы они отправились за подарками «для этой ветреной особы, на которой моего бедного мальчика угораздило жениться», и продемонстрировала свое презрение к невестке, выбрав для нее безвкусные шарфы, дешевую блестящую бижутерию и шляпы, более подходящие пожилой даме, чем молодой женщине. И снова Гест не спорил. Он не собирался тащить с собой этот ворох безделушек. Элис не заслуживает вообще никаких подарков. Он поедет в Дождевые чащобы, вернет жену и не позволит кому-то или чему-то помешать осуществлению своих планов. Закон на его стороне. Элис — его жена и обязана соблюдать брачный контракт, который добровольно подписала. Он положит конец ее глупому бунту и заявит свое право на часть сокровищ Кельсингры. Он настоит на своем, и точка.
— Пожалуйста, не скрипи зубами. Очень неприятный звук, — заметила мать.
— Похоже, я просто немного устал. Может, пойдем домой?
Она высадила сына из экипажа у дверей его особняка. Гест обнаружил, что часть товаров уже доставили. Он велел отнести чай и сыр на кухню и немедленно подать ему горячего чая. А сам прошел в кабинет, составил список изменений к заказу для каждого портного и позвал одного из слуг, чтобы разнес записки по адресам. Геста раздражало, что приходилось вникать во все самому, но Реддинг был безнадежен в таких делах, а Чед вытянулся бы по стойке смирно и принялся задавать бесконечные вопросы, уточняя каждую деталь. Такой тупица! Не то что Седрик, который иногда раньше самого Геста понимал, чего тот хочет.
В дверь постучали, и вошел Чед с подносом, на котором стояли чайник, чашка и тарелочка со сладким печеньем.
— Я хотел бы напомнить вам, сударь, что сегодня попозже заглянет лекарь, чтобы осмотреть вашу руку.
— Хорошо. Оставь меня.
Короткий зимний день подходил к концу, и начался дождь, который давно уже собирался. Гест налил себе чая и с чашкой в руке подошел к окну, чтобы посмотреть на сад. Весь какой-то бурый, грязный и наводящий тоску. Гест потянул за шнур, и занавеска закрылась. Он устроился в своем любимом кресле у камина и отхлебнул напиток. Вкус был неплох, но не так великолепен, как на рынке. Была в нем какая-то приторно-сладкая нотка. Гест отпил еще и покачал головой. Идиот-повар испортил чай, добавив туда мед или что-то в этом духе. Он поднял крышку чайника и принюхался. Внезапно к горлу подступила тошнота.
Гест нахмурился, и тут в дверь вновь постучали.
— Войдите! — сказал он и, увидев, что это Чед, немедленно распорядился: — Забери это обратно на кухню и скажи повару, что стоимость испорченного чая будет вычтена из его жалованья. Пусть заварит еще раз, в чистом чайнике, и ни в коем случае ничего не добавляет.
— Конечно, сударь. — Чед поклонился, положил на край стола небольшой сверток и забрал поднос. — Вам только что доставили посылку, и курьер сказал, что ее следует открыть немедленно. Вроде как это может испортиться. Да, а еще тут пакет от торговца чаем.
Чед уже направился к двери. Гест снова нахмурился. В новой посылке, скорее всего, остаток заказанного им сыра. Надо было отдать слуге, чтобы отнес прямо на кухню. Еще чай? Они что, по ошибке отправили ему заказ дважды? Его желудок недовольно заурчал, когда дверь за слугой закрылась.
Гест взял небольшой пакет без всяких надписей, про который Чед сказал, что его следует поскорее распечатать. Вряд ли там сыр, больно уж сверток маленький. Так, посмотрим: мятая бумага неаккуратно перевязана бечевкой. Сражаясь с узлами, Гест одновременно разглядывал доставленный чай. Он был красиво упакован в оберточную бумагу синего цвета, а на восковой печати стоял оттиск торговца. Совсем непохоже на тот, первый пакет с чаем, который он отправил на кухню…
Из обертки выпало ухо. Гест издал возглас страха и отвращения и отшатнулся от стола. Но потом любопытство пересилило, заставив его подойти ближе, чтобы получше рассмотреть жуткую посылку. Серег в ухе не было, но там осталось множество отверстий. Это ухо могло принадлежать только одному человеку. Гест машинально отбросил смятую бумагу, которую держал в руке. И увидел паучьи письмена, покрывавшие ее изнутри. Он заставил себя расправить листок и прочитать адресованное ему послание.
Советую тебе поскорее найти своего раба и обещанный нам товар. Не думай, что твои уши или твоя жизнь в большей безопасности, чем у твоего наемника. Я могу убить тебя в любой момент. Думаю, ты понял, что произойдет с тобой, если будешь и впредь мне противиться. Да, кстати, как тебе понравился чай? 
Чудовищный спазм скрутил живот Геста; бедняга упал на колени, и его вырвало. Комната бешено кружилась перед глазами.
— Яд, — прохрипел он, — меня отравили.
Но никто его не услышал.

Седьмой день месяца Рыбы, седьмой год Вольного союза торговцев 
От Эрека из Трехога — Рейалу, исполняющему обязанности смотрителя голубятни в Удачном 

Личное сообщение для тебя, племянник. Как же странно так называть тебя! 
Глава местной гильдии Голубиной почты, похоже, наконец-то понял, что я неплохо разбираюсь в том, как следует кормить птиц и заботиться о них. Вчера он предложил мне перевестись сюда, в Трехог, в качестве смотрителя местной голубятни. Я ответил, что подумаю, такие вещи с кондачка не решаются. Но, вообще-то, почему бы мне здесь и не остаться? Хотя Детози и храбрится, я знаю, что переезд в Удачный ее пугает. И должен признать, что ее родной город с домами-скворечниками оказался гораздо более интересным и привлекательным, чем я ожидал! 
Но если я приму это предложение, то мое место в Удачном освободится. И у меня будет право рекомендовать человека, который станет присматривать за моими птицами. 
Конечно же, это будешь ты. 
Отправь мне личное послание и напиши, что ты об этом думаешь. Но имей в виду, что если ты вступишь в должность, то тебе придется остаться в Удачном навсегда. 
В любом случае ничего еще не решено окончательно, так что, пожалуйста, пока никому ни слова. И как следует подумай, прежде чем соглашаться, хорошенько все взвесь. 
Твой дядюшка Эрек 

Глава 15. Странные союзы

— Ну что же, я готов выслушать тебя.
Лефтрин сидел за столом в камбузе, положив руки на столешницу. Он пытался вспомнить, просила ли Беллин когда-нибудь прежде поговорить с ним с глазу на глаз. Вроде бы нет. Капитан старался сохранять спокойствие, но в глубине души боялся того, что она ему скажет. Вдруг Беллин серьезно больна? Или у Сварга проблемы со здоровьем, а он от всех это скрывает? Правда, оба они с виду крепкие, но мало ли что может случиться. Лефтрин искренне беспокоился о них — и как друг, и как капитан. Команды живых кораблей, как правило, формировались раз и навсегда. И потеря любого из членов команды может надолго выбить Смоляного из колеи. Лефтрин старался не накручивать себя раньше времени, но когда Беллин тихо заперла обе двери камбуза и принесла две кружки кофе, им вдруг овладели самые мрачные предчувствия.
— Я хотела сказать две вещи, — начала Беллин без предисловий. — Обе они лично меня не касаются, а одна из них, возможно, не касается напрямую и тебя. Но все, что происходит на палубе Смоляного, так или иначе влияет на всех нас, и я считаю своим долгом предупредить тебя.
Страх сдавил грудь капитана.
— Кто-то болен? — потребовал он ответа.
— Ха! — У Беллин вырвался смешок. — Ну, некоторые называют это болезнью, и лично я бы, пожалуй, не стала с этим спорить. Если уж на то пошло, ты и сам знаком с этим недугом не понаслышке.
— Беллин! — сказал он строго, и ее улыбка растаяла.
— Капитан, наш Хеннесси влюбился. В Тилламон Хупрус, женщину, стоящую гораздо выше его по положению. Думаю, ты должен знать об этом. Вряд ли Рэйн Хупрус обрадуется, узнав, что его сестру обхаживает простой матрос. На Смоляном дружная команда, и даже в тяжелые времена мы все стоим друг за друга горой. Именно поэтому, когда какая-то неприятность пытается забраться к нам на борт, мы должны все вместе скинуть ее в воду прежде, чем она успеет поставить ногу на палубу.
Некоторое время Лефтрин ошеломленно смотрел на Беллин, а потом перевел взгляд на черную поверхность кофе, плескавшегося в его кружке. Он пытался осмыслить новость. Уж чего-чего, но такого поворота капитан никак не ожидал. Хеннесси влюблен? Это очень плохо. Но гораздо хуже то, что он втюрился в пассажирку, да еще вдобавок женщину из очень знатной и состоятельной семьи, финансирующей их путешествие.
Он тяжело вздохнул и сказал:
— Я займусь этим.
Безусловно, его обязанностью как капитана было вникать во все, что происходит на борту. Вот только с какой стороны зайти, какие лучше подобрать слова, чтобы достучаться до Хеннесси? Если это просто увлечение, то Лефтрин заставит старпома выкинуть это из головы. Но если Хеннесси и впрямь отдал свое сердце этой женщине… Капитан подумал о том, какие чувства вызывала в нем самом Элис, вспомнил, как Седрик пытался заставить его отказаться от нее. Его тогда ничто не смогло остановить.
— Учти и еще кое-что, капитан. Тилламон отвечает ему взаимностью. Хеннесси нравится ей, по-настоящему нравится. Я видела вчера вечером, как сестра Рэйна сидела на палубе рядом со Скелли. Обе примерно одного возраста, и, когда я подошла к ним, они вели себя как подружки-ровесницы. Сплетничали о парнях. — Беллин покачала головой и нежно улыбнулась. Затем, вздохнув, добавила: — И это подводит меня ко второй проблеме, о которой я хотела упомянуть. Насчет Скелли…
Лефтрин хотел что-то сказать, но Беллин жестом остановила его:
— Капитан, ты обещал меня выслушать, так что, пожалуйста, не перебивай. Я знаю, что Скелли — твоя племянница. Но она и мне тоже не чужая. У нас со Сваргом, похоже, уже никогда не будет своих детей, и мы относимся к ней как к родной дочери. Мы с мужем искренне любим эту девушку и беспокоимся о ее судьбе. И нам очень не нравится то, что с ней сейчас происходит. Мы знаем, Скелли надеется, что семья ее жениха в Трехоге разорвет помолвку, когда узнает, что теперь она вряд ли будет твоей наследницей. А если это произойдет, то она сразу бросится в объятия этого парнишки, Алума. И ничего хорошего из этого не выйдет. Суди сам: он превращается в Старшего, а она — нет. Алум явно не захочет плавать с нами на Смоляном, да и не сумеет он этого сделать, поскольку должен будет остаться со своим драконом. Сманит нашу Скелли на берег, а она поначалу и впрямь сможет подумать, что способна покинуть палубу корабля и счастливо жить на твердой земле. Однако, боюсь, хватит ее ненадолго: на месяц, ну на два. А что дальше?
— Возможно, что Алум — это несерьезно, просто временное увлечение. Посмотрим. Ладно, Беллин, я понял тебя и непременно обо всем позабочусь.
Беллин чуть заметно кивнула в ответ:
— Не сомневаюсь, капитан. Ты хорошо заботишься обо всех нас, и о Смоляном тоже. Сейчас тебе не позавидуешь. Но уверена, ты сделаешь все правильно.
Беллин тяжело встала, допила последний глоток кофе и повесила кружку на место. Отодвинула засов на двери в кубрик и на палубу и вышла, оставив капитана в одиночестве.
Лефтрин долго сидел неподвижно, вертя в руках свою кружку. На палубе послышался женский голос. Тилламон. Наклонившись, чтобы выглянуть в небольшое оконце, он увидел, как она улыбается. Сестра Рэйна сняла вуаль, а ветер свободно играл ее распущенными волосами. Сегодня выдался первый день без дождя, и солнце по-настоящему пригревало.
— А откуда ты знаешь, где для корабля достаточная глубина, а где нет? — спрашивала кого-то Тилламон.
— Смотрю на поверхность реки и сразу все понимаю. — Голос Хеннесси. Капитан никогда не слышал, чтобы тот говорил таким тоном. — Сам не знаю, как это делаю: просто смотрю и вижу!
Лефтрин подвинулся так, чтобы разглядеть лицо старпома. Да уж. Иной раз глубину чего-то можно без труда определить по одному лишь взгляду.
— Ох, Хеннесси! — пробурчал он себе под нос. — Пожалуй, велю-ка я тебе, парень, прямо сейчас поговорить обо всем с Рэйном. Лучше с самого начала спросить его разрешения, чем потом расхлебывать неприятности.
Интересно, что скажет обо всем этом Рэйн Хупрус?

В дверь каюты постучали. Гест вздохнул и перевернулся на узкой койке.
— Кто там? — рявкнул он.
— Это я! — весело ответил Реддинг.
Открыв дверь, он осторожно вошел, держа в руках чайный поднос. Придержал дверь каблуком, споткнулся, но сумел удержаться на ногах и поставить поднос на стол. Слегка сгорбившись и опершись руками о стол, объявил с бледной улыбкой:
— Мы приближаемся к Трехогу, а я до сих пор так и не избавился от морской болезни!
— Ну ты и сказанул! Какая еще морская болезнь? Мы же на реке! Корабль едва движется: ни волн, ни качки.
Гест перевернулся на спину и уставился на низкий потолок. Может быть, эти новые суда и непроницаемы для ядовитой речной воды, но мастера-корабелы совершенно не заботятся о комфорте пассажиров, даром что джамелийцы. Правда, капитан объяснил, что их главной задачей является перевозка грузов, и тем не менее. Небось и сам капитан, и его первый и второй помощники занимают более удобные каюты, чем выделили ему. Совершенно ясно, что им плевать на страдания Геста. На судне — подумать только! — даже не было помещения для общей трапезы или дружеских игр в карты. Они с Реддингом вынуждены были питаться в своей крошечной каюте. Из развлечений лишь прогулка по палубе — и все! Судовладельцам придется очень многое изменить здесь, если они хотят наладить перевозку пассажиров в будущем.
— Да, наверное, ты прав. Я просто не привык к тому, что пол под ногами постоянно раскачивается. — Реддинг ждал ответа, но, поскольку Гест промолчал, широко улыбнулся и продолжил: — Думаю, что это последняя трапеза на данном этапе нашего приключения. Мы должны причалить еще до наступления темноты. Жду не дождусь, когда мы наконец-то окажемся в Трехоге. От души надеюсь, что погода станет лучше и мы сможем хоть с кем-то поговорить. Ты же знаешь, это мой первый визит в Дождевые чащобы…
— Не ожидай слишком многого — и не будешь сильно разочарован, — кисло посоветовал Гест. Он свесил с койки свои длинные ноги и медленно встал. — Сомневаюсь, что погода станет лучше! Раз уж дождь шел весь день, вряд ли он к вечеру прекратится. А что касается визита в Трехог — ха! Города Дождевых чащоб только зовутся городами. Дома, которые не стыдно назвать домами, стоят там только на нижних ветках, и их всего ничего, а выше — скворечники, а не дома, болтаются на ветках, как груши. Удобств цивилизации тут почти нет. Местные смотрят свысока на жителей Шести Герцогств и других северных стран, но, честно говоря, Дождевые чащобы и сами живут такой же захудалой и провинциальной жизнью. Единственная причина, по которой стоит сюда приезжать, — это покупка изделий работы Старших. Только ими города Дождевых чащоб и живут.
Гест подошел к маленькому столику и уселся на стул. Реддинг сразу же плюхнулся напротив и развернул на коленях салфетку. Очевидно, он, как всегда, был голоден. Он жадно облизнулся и совершенно не скрывал своего вожделения при виде накрытого стола. Этот человек откровенно потакал своим низменным инстинктам, даже не пытаясь прикрыть воспитанием непомерный аппетит. Его алчность и потрясающая беспринципность во всем поначалу заинтриговали Геста: после стольких лет, проведенных в обществе сдержанного и обладающего прекрасными манерами Седрика, хотелось чего-то новенького. Но в последнее время угодливость Реддинга вкупе с постоянными выклянчиваниями денег и дорогостоящих подарков стали его раздражать.
Этот тип был напрочь лишен стыда, и именно поэтому вертеть им было гораздо сложнее, чем Седриком. На того действовали даже намеки и скрытые угрозы, а нового любовника ничем не проймешь… Словом, Реддинг, который так и не смог заменить Гесту Седрика, начал ему надоедать. И в это путешествие Гест взял его с собой лишь потому, что просто не успел за столь короткое время найти себе другого попутчика. Ну и еще Гесту было приятно представлять, как взбесится отец, когда ему придется оплачивать счет за двухместную каюту.
Гест налил себе чая и приподнял крышку на первом блюде. Покачал головой, в очередной раз удивляясь: ну почему они даже не потрудились подогреть пищу? На протяжении всего путешествия меню изо дня в день оставалось неизменным. На первом блюде лежали ломти черного хлеба, смазанные маслом и подслащенные патокой. На втором — кусочки ветчины, нарезанный клинышками сыр и полдюжины небольших сосисок. Третье блюдо Гест даже не стал открывать. Наверняка там был отварной картофель. Ему настолько осточертел однообразный рацион, что он не смог заставить себя положить хоть что-то на тарелку, а вот у Реддинга такой проблемы, похоже, не было. Он накладывал себе еду быстро, словно боясь, что его сотрапезник съест больше того, что ему причитается, и сразу же набил полный рот. Гест уныло отхлебнул чай. Чуть тепленький. Жаловаться бесполезно.
Ничего, через несколько часов корабль причалит, и Гест найдет подходящее жилье в Трехоге. Еще один день потратит на то, чтобы разобраться с тем, что за кашу заварил проклятый Седрик. В Трехоге Гест сперва хорошенько поест и нормально выспится, а потом уже постарается выполнить то неприятное поручение, которое дал ему безымянный калсидийский убийца. При одном лишь воспоминании об этом типе желудок Геста завязался узлом. Боль, позор, унижение…
Он нанес ему второй визит, когда Гест понял, что отравился ядом, подмешанным в чай. Чед тогда так и не появился на слабые крики хозяина о помощи. Зато пришел кое-кто другой. Этот гнусный калсидиец ввалился в кабинет с таким самоуверенным видом, как будто дом принадлежал ему, и с улыбкой склонился над Гестом.
— Я приехал полюбоваться, как ты умираешь, — объявил он и, подтащив одно из кресел поближе, преспокойно уселся в него и принялся наблюдать за корчащимся на полу Гестом. После этого он не произнес ни слова. Он невозмутимо смотрел, как беднягу выворачивало наизнанку, раз за разом, бесконечно долго, пока в желудке уже не осталось ни желчи, ни вообще какой-либо жидкости… Он видел и слышал, как Гест умолял о помощи, пока не охрип и не обессилел так, что не мог выдавить из себя ни звука.
И лишь тогда незваный гость поднялся, как будто только того и ждал, и вытащил из кармана жилета крошечную стеклянную колбочку, на дне которой плескалась голубоватая жидкость.
— Еще не слишком поздно, — сказал калсидиец и встряхнул колбочку. — Однако времени для спасения остается все меньше. Я могу вытащить тебя из-за края пропасти, если буду уверен, что ты поумнел. Но пока я в этом сильно сомневаюсь. Думай хорошенько, торговец Удачного. Что ты способен сделать прямо сейчас, какими словами можешь убедить меня, чтобы я спас тебе жизнь?
Гест скрючился на полу: казалось, что чья-то невидимая рука один за другим вонзает ему в живот раскаленные ножи. Он весь испачкался в собственной рвоте, ковер был безнадежно испорчен, он умирал, и боль была просто адской. Гест был готов на все, чтобы только избавиться от этой страшной пытки, но не мог придумать ничего стоящего.
Калсидиец пнул его сапогом:
— А ведь я навел справки о тебе, торговец! Оказывается, у тебя такая буйная фантазия, ну просто поразительно! Теперь я знаю, с кем ты водишь компанию и как именно вы развлекаетесь! Не понимаю, почему ты считаешь это забавным, но дело ведь совсем в другом, правда? Тебе же нравится считать себя важным господином, хозяином, да? — Он наклонился и схватил Геста за волосы, чтобы заставить посмотреть себе в лицо. — Думаю, ты от этого возбуждаешься, верно? Другие должны унижаться, чтобы ты получил удовольствие. Но теперь удовольствие получаю я, не так ли?
Калсидиец присел, чтобы оказаться еще ближе к лицу Геста. И, улыбаясь, прошептал:
— Ты не хозяин положения… И никогда им не был. Ты только делал вид. А люди, с которыми ты развлекался, всего лишь подыгрывали тебе — вот так-то, дружок. Какой из тебя господин? Это просто смешно. Вот я — настоящий хозяин. Ты просто жалкий пес, как и все они. И ничего толком не умеешь, кроме как по-собачьи нюхать дерьмо и лизать хозяину сапоги.
С этими словами он выпустил волосы Геста и толкнул его назад, на загаженный ковер. Затем встал в трех шагах от него и вкрадчиво поинтересовался:
— Ну что, торговец, может быть, покажешь мне, как ты это делаешь?
О том, что произошло дальше, Гест мучительно старался не вспоминать. Несмотря на дикую боль в животе, несмотря на всю свою гордость, он хотел жить. А потому пополз на брюхе прямо по собственной рвоте туда, где стоял, улыбаясь, его мучитель. Гест лизал сапоги калсидийца — причем не раз и не два, а так, как это делают собаки, — пока тот не шагнул назад. Вытащив из-под настольной лампы дорогую вышитую салфетку, он вытер ею свои мокрые от слюны сапоги и презрительно отшвырнул лоскут роскошной ткани в сторону.
— Можешь жить, — произнес он наконец и бросил Гесту спасительную колбочку.
Но, едва она ударилась о пол, как пробка выскочила и драгоценная жидкость пролилась на ковер. Слабыми трясущимися руками Гест схватился за стеклянный пузырек, от волнения расплескивая снадобье, так что, когда он поднес сосуд ко рту, внутри остались лишь считаные капли. Он жадно высосал их, а калсидиец, глядя на это, громко смеялся. Гест понял, что его обманули. Но он не хотел умирать, поэтому ползал по ковру и лизал влажные пятна на ворсе, а его мучитель веселился пуще прежнего. В рот Гесту попали грязь и пыль с ковра, а также вырванные ворсинки, он чувствовал на губах не влагу, а вкус песка и земли. Глаза его наполнились слезами.
Они стекали вниз по щекам, а калсидиец тем временем говорил Гесту:
— Это вода. Всего лишь слегка подкрашенная вода. Вот и все противоядие. Ты не умираешь. Ты бы и не умер. Просто помучаешься еще несколько часов, потом будешь чувствовать себя плохо еще около суток. Но в течение этих суток ты найдешь в себе силы, чтобы нанять каюту для плавания в Трехог на новом судне — я укажу тебе, на котором именно. Это не живой корабль из Удачного, он построен в Джамелии. А потом ты услышишь обо мне еще раз — перед самым отъездом. Я пришлю тебе подробные указания, чтобы ты знал, что именно должен делать. А когда мы снова встретимся лицом к лицу, ты будешь помнить, что ты не просто глупец, но мой верный пес, а я — твой хозяин. — Он снова подошел к Гесту и поставил ногу ему на живот. — Все понял?
Боль стала еще сильнее, и Гест тупо кивнул. Беспомощная злоба кипела в нем, но он подчинился своему мучителю.
А что еще оставалось делать?
Сейчас мерзкие трофеи, спрятанные в изящных шкатулках, лежали в багаже Реддинга. Гест не хотел идти на риск, а вдруг на его одежде останется запах? Реддинг же не имел представления о содержимом этих шкатулок.
Калсидиец сдержал свое слово: в одну из темных ночей незадолго до отъезда он появился в спальне Геста, как призрак. Заставив хозяина дома встать на колени, начал диктовать ему длинный список имен людей, с которыми предстояло встретиться в Трехоге и Кассарике. Гест хотел сделать записи, но мерзавец пригрозил выжечь эти имена на его чреслах, чтобы можно было ознакомиться с ними без риска быть раскрытым. Гесту волей-неволей пришлось все запоминать.
Когда он попытался задавать вопросы, чтобы узнать побольше о данном ему поручении, калсидиец с размаху ударил его. И жестоко пояснил:
— Псу не полагается знать, что на уме у его хозяина. Он должен сидеть и ждать приказаний. Приносить хозяину добычу. А понимать ему ничего не нужно. Только выполнять, что ему велено, и делать это как можно лучше.
Отсутствие информации буквально разъедало Геста изнутри. Кто те люди, с которыми он должен связаться, и что они потребуют от него взамен? Только одно имя было ему знакомо: Бегасти Коред — калсидиец, заключивший сделку с Седриком. Гест цеплялся за это знание, и с каждой минутой его гнев на вероломного секретаря разгорался все сильнее. Ничего, таким образом он непременно выйдет на Седрика.
Гест ждал этого момента с нетерпением, рассчитывая унизить Мельдара еще сильнее, чем унизили его самого. Всякий раз, когда постыдные воспоминания всплывали в памяти, сердце его начинало трепыхаться в груди, а мышцы живота болезненно напрягались. И был только один способ избавиться от этого кошмара — сполна отыграться за все на Седрике.
Гест не сомневался, что, найдя Седрика, он найдет и Элис. И там уж, с частями драконьей плоти или без них, он отвезет обоих беглецов обратно в Удачный, заставит Элис снова стать верной и покорной женой, а затем от имени своей семьи заявит права на часть сокровищ недавно обнаруженного города Старших. Это была единственная часть миссии, мысль о которой приводила его в благодушное состояние.
Реддингу было сказано лишь о том, что им нужно вернуть домой Элис. Он даже и не догадывался, что Гест планирует, снова сделав Седрика своей игрушкой, заменить им его самого. Несколько дней Гест всерьез подумывал, не бросить ли Реддинга в Трехоге или даже в Кассарике без гроша в кармане. То-то была бы потеха! Славная бы вышла история, и Гест по возвращении в Удачный мог бы с успехом рассказывать ее в своем кругу. В отличие от Седрика, Реддинг ни у кого из приятелей Геста не вызывал симпатии, и все бы только обрадовались, узнав, что Финбок таким образом избавился от этого маленького жадного человечка. Вполне бы можно так сделать, если бы не один нюанс.
Пристально наблюдая за Реддингом, который вытирал губы салфеткой, Гест невольно подумал: «Да, Седрик очень красив, но зато Реддинг гораздо более изобретателен».
Маленький человечек почувствовал взгляд Геста, облизал губы, улыбнулся и застенчиво произнес:
— Я тут недавно узнал кое-что, что могло бы тебя заинтересовать. Когда гулял на палубе.
Наклонившись вперед и опершись на стол, Гест заинтригованно спросил:
— На палубе? Реддинг, неужели ты нашел нам новых товарищей по играм?
Но его любовник только фыркнул в ответ:
— Дорогой, у тебя лишь одно на уме! Я говорю вовсе не о постельных забавах, а о новой любопытной сплетне. Когда я вышел на палубу подышать свежим воздухом, там уже стояли два матроса и курили. Я раньше их не видел, поэтому прошел чуть дальше и остановился, чтобы послушать, о чем они беседуют. Да, я подслушивал. Один из них рассказывал о своем двоюродном брате из Калсиды. Он говорил, что этот парень якобы видел в небе двух драконов: большого синего и черного, совсем уж огромного. И я подумал, что, скорее всего, это Тинталья и ее приятель.
Реддинг умолк и пошевелил бровями, ожидая, что любовник похвалит его за ум и сообразительность.
Но Гесту было не до этого.
— Их видели в Калсиде?
— Похоже на то, — весело ответил Реддинг. — Услышав это, я подумал про себя: «Вот будет потеха, если Тинталья вернется в Трехог и спросит, куда подевались вылупившиеся драконы». Представляешь, какими могут оказаться последствия для жителей Дождевых чащоб?
— Да уж.
Действительно, чем все это обернется? Драконица в ярости обрушит все деревья в городе? А что, запросто. Гест вдруг вспомнил борозды на камне от брызг драконьего яда, тела мужчин, превратившиеся внутри брони в лужицу без всякого намека на кости. Тогда ярость Тинтальи вызвал калсидийский флот. Но если она обрушит свой гнев на Трехог, его жителям будет некуда бежать. Ни одно из тамошних строений не устоит перед ее кислотой.
— Реддинг, а как давно это было? В каком направлении летела Тинталья?
Возможно, герцог Калсиды найдет способ получить драконью плоть ближе к своему дому?
— Ну ты спросил! — Реддинг покачал головой в притворном отчаянии. — Откуда же мне знать? Я ведь всего лишь случайно уловил пару фраз из чужой беседы. Я, конечно, захотел вытянуть из матросов побольше сведений, поэтому вежливо с ними поздоровался и сказал: «Простите, я тут случайно услышал, что ваш родственник видел драконов…» Но прежде, чем я смог закончить предложение, они развернулись и ушли прочь. Потрясающая невоспитанность! Не думаю, что у нас есть основания чего-то бояться. Ну сам подумай, как долго шли новости, чтобы достигнуть ушей этого парня? Уж в любом случае гораздо медленнее, чем летает дракон. Так что, если бы Тинталья и впрямь собиралась в Трехог, то она бы уже прилетела сюда.
— Обоих драконов не видели так давно, что все уже решили, будто Тинталья бросила молодняк на произвол судьбы. Или что она мертва. Об этом ходило столько слухов!
— Но получается, что все они не соответствовали действительности, не так ли? — Реддинг наколол на вилку еще одну маленькую сосиску. — По крайней мере, если кузен этого парня сказал правду. Дорогой мой Гест, это же только обрывок случайно услышанного разговора. Не забивай себе понапрасну голову, ведь у нас есть дела поважнее. — С этими словами Реддинг улыбнулся ему и многозначительно лизнул сосиску кончиком языка.

— Долго еще плыть до Кельсингры? — требовательно поинтересовался Рэйн.
В первый раз, когда он спросил об этом, Лефтрин все подробно ему объяснил, но сейчас, по прошествии стольких дней, капитан устал постоянно твердить одно и то же. Он сделал над собой усилие, чтобы голос звучал ровно, и вновь, в который уже раз, повторил:
— Я ведь уже говорил, что не могу дать точный ответ. Мы идем против течения. Это очень тяжело, особенно с учетом вечных дождей. Река стала полноводной, в ней появилось много плавника, из-за чего нам труднее держаться ближе к берегу, где течение слабее.
— Но ведь Смоляной… — гнул свое Рэйн.
Лефтрин перебил его:
— Да, он живой корабль, обладающий особыми способностями. Но это не значит, что плавание вверх по реке зимой будет легким, а мы будем плыть день и ночь. Когда вода поднялась, Смоляному стало труднее двигаться против течения. Потому я и не могу точно сказать, когда именно мы попадем в Кельсингру.
— Мне не нравятся лодки, которые за нами следуют, — продолжал Рэйн.
Лефтрин слегка пожал плечами:
— Тут я ничего не могу сделать, дружище. Река мне не принадлежит. И эти люди имеют полное право плыть туда, куда хотят.
— А вдруг они собираются следовать за нами до самой Кельсингры?
— Вполне возможно, что и так. Чего ты хочешь от меня, Рэйн? Предлагаешь напасть на них?
— Нет, разумеется, нет! Просто мы, в отличие от этих судов, можем плыть по ночам. Так почему бы нам не оторваться от них таким образом?
— Потому что даже Смоляному нужно отдыхать. Да и вообще, это не так-то просто, — нехотя признался Лефтрин. — Судя по всему, этим людям хорошо заплатили. Они поджидали нас выше по течению. Похоже, кто-то заранее послал почтового голубя, предупредив их. Подозреваю, эти небольшие лодки преследовали бы нас и ночью, невзирая на риск, ибо тут явно замешаны большие деньги. Будем надеяться, что они выбьются из сил прежде, чем мы дойдем до Кельсингры. Но даже если мы и оторвемся от них, все равно опытные охотники смогут нас выследить. Каждый раз, причаливая к берегу на ночь, мы оставляем следы своего пребывания. А до этого, когда мы путешествовали с драконами, таких свидетельств было еще больше. Правда, многих из них уничтожило то страшное наводнение, но не всех. И если нашим преследователям так же отчаянно хочется догнать Смоляной, как нам — доставить вашего сына к драконам, то они не отступят. Но, конечно, если ты думаешь, что мы можем поиграть с ними в игры, что у нас есть время на то, чтобы попытаться пустить их по ложному следу, — только скажи мне об этом.
— Нет! — как и предполагал капитан, быстро ответил Рэйн. — У нас на счету каждый час. Просто после того, что произошло с Малтой, я очень боюсь за нее и нашего мальчика. Эти люди один раз уже пытались убить их, чтобы расчленить и под видом мяса дракона продать их плоть. Вдруг злодеи не отступились от своих намерений? — И Рэйн беспокойно оглянулся на следующие за их кораблем лодки. — У нас нет времени сбиваться с курса или драться. Но что, если они этого и добиваются?
— Что ж… — Лефтрин прошел к фальшборту и посмотрел назад.
Сварг стоял у руля, ловко управляя кораблем и делая вид, что беседа Рэйна с капитаном совершенно его не интересует. Обойдя Сварга, Лефтрин увидел три лодки, которые следовали за ними, держась на расстоянии от Смоляного и друг от друга. Люди в них старательно гребли, налегая на весла. Капитану даже стало немного жаль гребцов: их суденышки были чуть больше обычных открытых лодок и не обеспечивали своим экипажам ни удобств, ни безопасности. Зато они могли двигаться быстрее тяжелого баркаса, и, даже если Смоляной шел всю ночь без остановки, преследователи догоняли его еще до полудня следующего дня.
— Эти люди плывут, как опытные речники. А вдруг они не имеют никакого отношения к герцогу Калсиды и убийствам драконов? Может быть, им просто заплатили другие торговцы, которые надеются хоть чем-то поживиться, прежде чем Совет оснастит и отправит свою собственную экспедицию?
Рэйн повернулся к Лефтрину. Мгновение он выглядел удивленным, но это выражение тут же исчезло с его лица.
— Ну да. Конечно, это более вероятно: скорее всего, преследователи и впрямь охотятся за сокровищами Старших, а вовсе не за моими женой и сыном. Совет чует прибыль и снарядит свой корабль, как только сможет. А прочие торговцы пока решили подсуетиться и не терять времени даром. Ведь слухи о том, что вы нашли место, где стояла Кельсингра, распространились по городу, как пожар.
— Место, где стояла Кельсингра, — усмехнулся Лефтрин. — Они наверняка думают, что древний город придется выкапывать из грязи. Подождем, пока наши преследователи не увидят его. У них глаза на лоб полезут от изумления. Но им придется рискнуть жизнью, чтобы полюбоваться на это зрелище. Даже если они сумеют не отстать от нас, припасы у них подойдут к концу задолго до конца путешествия. А там, на месте, если у них хватит духа пересечь реку и причалить к городу, они обнаружат много пищи для ума, но ничего, чем можно набить животы. Так что пусть тратят силы, пытаясь поспеть за нами. Либо они в один прекрасный день отступятся и повернут назад, либо к концу пути выдохнутся и им придется просить нашей же помощи.
Пока они беседовали, начал накрапывать дождь. Лефтрин снова повернулся к Рэйну и с усмешкой заключил:
— Я не вижу необходимости разбираться с нашими преследователями прямо сейчас. Особенно когда Дождевые чащобы могут решить эту проблему за меня.
Рэйн проследил взглядом за идущими сзади лодками, но не улыбнулся в ответ. Вместо этого он воскликнул:
— Что это? Я не видел такого судна раньше!
Лефтрин вгляделся в даль сквозь усиливающийся дождь. Падающие капли делали поверхность реки рябой и приглушали все звуки. Завеса дождя мешала рассмотреть судно, которое только что показалось из-за поворота реки. Капитан с недоверием смотрел на достаточно большой корабль, узкий и с низким настилом. Корпус его был черным, а рубка — ярко-синей и отделанной золотом. Несколько рядов весел синхронно поднимались и опускались. Это судно, обладавшее небольшой осадкой, было значительно быстроходнее прочих. Пока Лефтрин наблюдал за ним, корабль обошел последнюю лодку и стал обгонять следующую.
— Не может быть! — воскликнул капитан.
— Что это? — Рэйн перегнулся через борт, чтобы посмотреть назад.
— Проклятый несокрушимый корабль, непроницаемый для едкой речной воды! — ответил на его вопрос Сварг. — Он был пришвартован у причала, когда мы добрались до Кассарика.
— Слухи об этом изобретении ходят уже несколько месяцев, — мрачно кивнул Рэйн. — Никому из владельцев живых кораблей они не по душе. Джамелийцы создали новый состав для покрытия древесины, благодаря которому, как они и утверждают, кислотные воды реки Дождевых чащоб теперь будут судам нипочем. Они предложили отправить несколько таких кораблей вверх по течению, чтобы все убедились в их неуязвимости и быстроходности. В Совете торговцев обсуждали, стоит ли вкладывать в это средства. Поговаривали, что предприятие может оказаться прибыльным, но вроде как пока Джамелия еще не продала ни одного судна, потому что цена неимоверно высокая. Я слышал, что один из таких кораблей должен был посетить Трехог, но не придал этому значения. К сожалению.
Рэйн глянул на Сварга и обратился к нему с вопросом:
— Так, значит, ты видел корабль в Кассарике?
Рулевой пожал плечами:
— Когда мы прибыли, он уже стоял там. А потом отправился в Трехог, и я думал, что он пойдет обратно в Удачный. Но, видать, кто-то отправил почтового голубя и нанял его следовать за нами.
Тем временем Лефтрин с тревогой рассматривал судно: похоже, оно было сделано на совесть, для плавания по реке Дождевых чащоб в самый раз, да и матросы выглядели сильными и дисциплинированными.
— И что, таких кораблей может оказаться несколько? — спросил он у Рэйна.
— Почти наверняка. Даже среди местных торговцев находятся те, кто недоволен, что все грузы по реке приходится переправлять на живых кораблях. Советы Удачного и Дождевых чащоб дали добро на пробную поездку по реке. Владельцы этих судов очень заинтересованы в том, чтобы любым способом окупить свои вложения. Если они были в Трехоге, когда мы оттуда уплыли…
— То там наверняка нашлось немало людей, готовых нанять эти корабли, чтобы преследовать нас.
— И наверняка нашлось немало денег на это, — печально согласился Рэйн.
Глядя поверх кормы, Лефтрин думал о том, чем обернется появление таких судов не только для Кельсингры, но и для всех речных торговцев. Конечно, они уже все просчитали: водный транспорт станет более доступным, а значит, движение по реке сделается более оживленным. Но тогда и весь нынешний уклад жизни изменится коренным образом. Интересно, понимают ли это те, кто собирается вкладывать деньги в строительство несокрушимых кораблей?
Пока капитан обдумывал все это, расстояние между ними и синим баркасом неуклонно сокращалось.
Лефтрин покачал головой:
— Они легко будут поспевать за нами. Единственный шанс оторваться от них — это чаще идти по ночам.
Он взглянул на Сварга, и рулевой решительно кивнул в ответ.
— Ты все-таки надеешься уйти от них? — встревоженно спросил Рэйн.
— Думаю, можно попробовать увеличить разрыв. Хотя бы под конец пути, чтобы попасть в Кельсингру раньше, а не одновременно с ними, — мрачно сказал Лефтрин.
Рэйн кивнул. Ливень вдруг превратился в настоящий потоп, и струи воды, ударяясь о поверхность реки, шипели, как раскаленная сковородка. Густая пелена дождя скрыла от них преследователей.
Рэйн тихо произнес:
— Ты же понимаешь, капитан, торговцы все равно придут в Кельсингру! В любом случае они заявятся туда, чтобы получить желаемое…
— Да, я знаю, — согласился капитан и, повернувшись к Рэйну, хищно ухмыльнулся. — Но штука в том, что эти люди думают встретить в Кельсингре кучку юнцов и увечных драконов. Что ж, их ждет большая неожиданность!

Герцог Калсиды с раздражением смотрел на пять неподвижных тел на каменном полу темницы. Утро выдалось утомительным: каждый из этих людей горел желанием рассказать свою историю с подробностями, чтобы смягчить суровый приговор. Каждый хотел продлить свою жизнь хоть на несколько часов. Но они были глупцами, эти пятеро: они знали, что не выполнили приказа, а потому смерть неизбежна, однако все равно вернулись доложить о своем провале, исключительно из глупой надежды спасти родных.
Пощадить их сыновей? Этого еще не хватало! Какой смысл оставлять в живых потомство слабых мужчин, позволяя им наследовать земли и имущество отцов? Они только наплодят еще более никчемных отпрысков, что приведет к новым разочарованиям. Лучше уж сразу очистить ряды аристократии и военных, чтобы не позорить славную Калсиду.
Заметив, что канцлер выжидающе смотрит на него, герцог снова взглянул на окровавленные и расчлененные трупы.
— Уберите это. И избавьтесь от их родни, — сухо велел он.
Канцлер, низко поклонившись, повернулся и отдал соответствующий приказ. В противоположной части зала шестеро командиров передали его распоряжение своим отрядам. Шестьдесят копий одновременно глухо ударили о пол в знак повиновения, тяжелые деревянные двери распахнулись, и после ухода воинов появился совсем другой отряд: низко согнувшись и волоча за собой мешки, эти люди, одетые в рубища, разошлись по залу вокруг исковерканных тел. На них никто не смотрел, так отвратительны были они, рожденные в грязи и вечно подбиравшие падаль, жалкая насмешка над человеческим достоинством. Но в калсидийском обществе у них было свое место.
Падальщики уносили тела, отчищая пол от крови. Все ценные вещи, оставшиеся на трупах, были их добычей, равно как одежда, а также мясо и кости покойных. Сегодня особо поживиться было нечем: все казненные знали, что их ждет, поэтому благоразумно избавились от колец и браслетов, заплатив драгоценностями за последний визит к шлюхам или за последнюю трапезу.
Сильный запах свежей крови был настолько неприятным, что герцога прошиб холодный пот. Он кинул взгляд на канцлера:
— Я хочу отдохнуть в Укромном саду. Охлажденное вино уже должно ждать меня там, в моем шатре.
Бывали дни, когда боль и одышка так мучили его, что герцог приказывал носильщикам двигаться быстрее, чтобы к его появлению не успели ничего подготовить. А прибыв в сад, ругал канцлера за нерасторопность и отправлял всю прислугу к палачу. Да, иной раз физические страдания вынуждали канцлера Калсиды становиться настолько мелочным.
Но сейчас не тот случай.
Когда его, бережно поддерживая, перемещали с трона на паланкин, правитель Калсиды стиснул зубы: так мало осталось у него плоти, чтобы защитить кости. Едва сдерживая стон, он оперся ногами о пол. Тело затекло от длительной неподвижности, и каждое движение причиняло боль. Даже на троне он сидел, сгорбившись и слегка перекосившись набок. Когда занавеси паланкина задернули, герцог порадовался, что больше не нужно сдерживать гримасы боли, и попытался устроиться так, чтобы не беспокоили язвы на исхудавшей плоти.
Дела идут все хуже и хуже — он был умным человеком и прекрасно понимал это. Герцог видел, как придворные хмурят брови и многозначительно переглядываются, прежде чем выполнить приказ властителя. Калсида ускользала из его рук. Когда-то он был могучим воином, его тело было сильным, а движения ловкими… Когда-то он напоминал крадущегося тигра, готового мгновенно спрыгнуть с трона и порвать в клочья любого, кто осмелится усомниться в его власти. Но все это было так давно. Теперь вид дряхлого властителя уже никому не внушает трепета.
Однако герцог никогда не был глупцом, полагающим, будто власть можно удержать при помощи одной лишь физической силы. Он был хитроумным политиком, искушенным в подковерных играх, иначе попросту не продержался бы столько лет на троне Калсиды. Еще будучи совсем молодым, он безжалостно захватил власть и сумел ее сохранить. Отсутствие живых сыновей это ясно доказывало: герцог никогда не питал иллюзий по поводу окружающих. Чего доброго, наследники свергли бы его, чтобы самим взойти на трон. Вряд ли у кого-то из них хватило бы терпения дожидаться его естественной смерти.
Пока паланкин несли по коридорам дворца, герцог мысленно пересчитывал своих друзей и врагов, понимая, что кое-кто из этих людей должен одновременно значиться в обоих списках. Например, Эллик, его хитроумный верный канцлер. Или злобная лисица Кассим, его единственная дочь.
Трижды выдавал он Кассим замуж, стремясь избавиться от нее. Первый супруг оставил ее вдовой в четырнадцать лет. Спустя всего лишь три недели после пышной свадьбы он поскользнулся, выходя из ванной, и свернул себе шею. Ну, или все так тогда подумали, поскольку свидетелей не было. И его молодая вдова, бледная и с запавшими глазами, выглядела убитой горем, когда родственники мужа отправили ее обратно в отчий дом.
Ее второй муж был гораздо моложе первого, но почти на тридцать лет старше своей невесты. Он прожил после свадьбы полгода, страдая болезнью желудка, от которой у него то и дело случались судороги и кровавый понос. И снова Кассим возвратилась во дворец к отцу, сокрушаясь и проклиная злую судьбу.
Ее последний супруг скончался три года тому назад. Этот достойный старик в наказание за какую-то провинность ударил жену в присутствии челяди. Он умер в тот же день, но не дома, а на празднике, куда поехал вместе со своими воинами. И снова Кассим отправилась к отцу.
На этот раз герцог прямо спросил ее:
— Дочь, ты скорбишь по своему мужу?
На что она ответила ему:
— Меня огорчает то, что он так быстро и неожиданно встретил свою смерть!
Герцог поселил Кассим среди своих женщин, и она сама решила никогда не покидать гарема, его уединенных комнат, прекрасных садов и купален. О том, как она живет, герцог узнавал от своих наложниц. Его дочь усердно ухаживала за огородом, много читала, в основном свитки по истории и целительству, сочиняла стихи и каждый день упражнялась в стрельбе из лука. Она не хотела больше выходить замуж.
И желание Кассим исполнилось, но вовсе не потому, что герцог решил пойти дочери навстречу. Просто ни один благородный мужчина не выказал желания взять ее в жены. За дочь правителя Калсиды, несмотря на ее вдовство и далеко не юный возраст, следовало дать немалый выкуп. Но герцог подозревал, что потенциальных женихов отпугивали вовсе не расходы. Похоже, Кассим продолжала жить в его доме по иной причине: любую женщину, овдовевшую трижды подряд, можно было заподозрить в колдовстве, пусть даже никто и не осмеливался сказать этого вслух.
Герцог на всякий случай соблюдал предельную осторожность. Он не заглядывал к Кассим, когда посещал свой гарем, да она и сама не стремилась увидеться с отцом. Он не ел ничего из того, что могло пройти через ее руки. Зачем лишний раз рисковать? Но теперь, когда трон под ним зашатался, а наследника попросту не было, он заставил себя рассмотреть и ее кандидатуру тоже.
По старинным законам Калсиды, любимая дочь могла стать наследницей герцога, если отец того пожелает. Он этого совершенно не хотел. Те же древние законы гласили, что в отсутствие наследника-мужчины старшая дочь и ее супруг должны править Калсидой до совершеннолетия своего сына-первенца. Незамужняя дочь может править до тех пор, пока не найдет себе достойного супруга. Он не сомневался, что Кассим займется поисками такового, как только окажется его наследницей. В любом случае право взойти на трон дочь получит только после смерти герцога, а он умирать не собирался.
Герцог не считал, что его продолжительная болезнь — дело рук Кассим. Он всегда был начеку. Пожалуй, наиболее разумным было бы приказать убить ее, но лучше уж плохой наследник, чем вообще никакого. Хотя, возможно, многие его вельможи надеются, что герцог проживет еще чуть-чуть, лишь бы только не оказаться под властью Кассим.
Кроме того, убивать ведьму, тем более принадлежащую к твоему собственному роду, слишком опасно.
Убаюканный мерным покачиванием паланкина, герцог прикрыл глаза. Но сейчас, уловив, что шаги носильщиков замедлились, снова открыл их. Шторы оставались задернутыми, но он уловил мягкое шарканье башмаков: слуги уходили прочь. Однако герцога волновало не то, что он слышал, а то, чего он не услышал: журчания воды в многочисленных садовых фонтанах, щебета певчих птиц в клетках. И запаха цветов он тоже не почувствовал. Куда же его принесли? Бешеный стук собственного сердца отдавался в ушах. Костлявыми пальцами герцог начал ощупывать одну из подушек паланкина, в наволочке которой скрывался кинжал. Вытащив оружие из ножен, властитель Калсиды сжал его в руке и, ощутив тяжесть металла, усомнился, хватит ли у него сил пустить клинок в ход. Ему не хотелось умирать, не окропив кинжал чужой кровью.
— Всемилостивейший герцог…
Это был голос Эллика, канцлера. Ну конечно… Кому еще и становиться предателем, как не самому близкому и доверенному советнику. Именно этому человеку проще всего убить его и взять бразды правления в свои руки. Удивительно, что Эллик не сделал этого еще раньше. Герцог не стал отвечать: пусть изменник считает, что он уснул. Пускай подойдет поближе, чтобы открыть шторку паланкина и встретиться с его клинком.
И тут, словно бы прочитав мысли герцога, канцлер вдруг сказал:
— Мой господин, я не изменник и не замышляю ничего дурного. Я всего лишь хочу воспользоваться возможностью поговорить с тобой наедине. Сейчас я подойду и открою штору. Пожалуйста, не убивай меня, о великодушнейший из правителей!
— Льстец! — проговорил герцог спокойным голосом, но продолжая сжимать кинжал обеими руками, готовый в случае чего дать отпор обманщику.
Однако, когда канцлер осторожно раздвинул занавеси паланкина, он стоял на коленях, а руки его были пусты. Герцог внимательно осмотрел застывшую перед ним коленопреклоненную фигуру с опущенной головой. При желании можно было бы легко вонзить кинжал в беззащитную обнаженную шею. Ладно, пока торопиться не стоит.
— Но почему наедине? — потребовал он ответа. — Я всегда готов тебя выслушать. Почему именно здесь и сейчас? — Герцог подозрительно оглядел покои канцлера, куда его доставили носильщики.
— Это правда, о всемилостивейший, я всегда был допущен до твоих высочайших ушей. Но… то, что слышишь ты, слышат и другие. Я хочу предупредить тебя о предательстве… предупредить так, чтобы знал об этом только ты.
— Предательство? — Слово сухо царапнуло язык, а сердце вдруг сжалось от боли. Слишком много угроз в последнее время, а одна лишь сила духа не способна поддерживать слабеющее тело. Он глянул на человека, стоявшего перед ним на коленях. — Встань, Эллик. Я хочу пить… принеси воды.
Канцлер взглянул на него исподлобья, затем выпрямил шею и поднял голову:
— Конечно.
И, уже не соблюдая правил этикета, он встал и прошелся по помещению. Это была комната настоящего мужчины, увешанная оружием и гобеленами, напоминающими о великих сражениях. В центре ее стоял большой письменный стол, на нем виднелись чернильница с тушью и разбросанные в беспорядке перья. Герцог не бывал в кабинете канцлера уже много лет, но за прошедшие годы тут мало что изменилось. В углу возвышался буфет, из которого канцлер достал графин и бокалы.
— Вот это утоляет жажду гораздо лучше, чем вода, — сообщил он, ловко вытаскивая пробку и наполняя бокалы. Движения его стали уверенными; он твердой походкой приблизился к герцогу и без лишних церемоний вручил ему вино.
Герцог взял бокал иссохшей рукой и сделал медленный глоток. Теплая волна мгновенно пробежала по его телу, и он тут же допил остальное: ну до чего же хорошо! Эллик налил герцогу еще вина, уже не спрашивая разрешения. Затем он опустился на пол, скрестив ноги возле паланкина, причем проделал это легко, словно юноша, устраивающийся на привал у костра.
— Ну, здравствуй! — сказал он, как будто они были просто друзьями, которые встретились после долгой разлуки. Хотя, возможно, так оно и было. Эллик пристально наблюдал за герцогом, ожидая, как тот ответит на его приветствие.
— Ты же знаешь, что это необходимо. Поклоны, соблюдение формальностей, немедленное выполнение приказов. Это не потому, что я хочу унизить тебя, Эллик. Это нужно, чтобы поддерживать дисциплину и соблюдать дистанцию.
— И чтобы все вокруг относились к тебе как к герцогу, — заключил Эллик. — Великому правителю Калсиды.
— Верно.
— Потому что, если бы окружающие вдруг увидели в тебе просто человека, похожего на них самих, то… Они бы не стали безоглядно тебе повиноваться.
Герцог ответил не сразу.
— Да, — признал он. — Резко сказано, но так оно и есть.
— И это действует, — продолжил Эллик. — На большинство подданных. Особенно на молодежь, которую нужно приучать к порядку. Но не на твоих старых товарищей, которые сражались рядом, когда ты шел к власти.
— Но ведь многие из них покинули меня, — заметил герцог.
— Да, это верно, однако есть и другие, которые будут хранить тебе верность всегда.
Властитель Калсиды снова кивнул.
— И в память о нашей старой дружбе, — продолжил канцлер, — я хочу предупредить тебя, хотя это и может стоить мне жизни, о том, что замышляется предательство.
— Я выслушаю тебя, Эллик, как мужчина мужчину, как воин воина, зная, что ты верно мне служишь. Будь краток: кто же этот предатель и что он задумал?
Эллик резко поставил бокал на стол, некоторое время помолчал, а потом ответил:
— Твоя дочь Кассим. Она хочет заполучить трон.
— Кассим? — Герцог устало покачал головой, досадуя, что предмет разговора оказался столь ничтожен. — Вечно недовольная, трижды вдовая, неприкаянная женщина. Я уже очень давно знаю, что дочь меня не любит. Но я не боюсь того, что у Кассим есть амбиции.
— И напрасно! — резко перебил его Эллик. — Ты читал ее стихи?
— Ее стихи? — Герцог почувствовал себя оскорбленным. — Еще чего не хватало! Небось девичьи грезы о красавце-мужчине, который будет наповал сражен ее прелестями, да? Или размышления колибри, порхающей среди весенних цветов? Любовные мечтания, изложенные витиеватым почерком на свитках, разукрашенных бабочками и букетиками? У меня нет времени на подобную чушь.
— Нет! Ее стихи — это звук боевой трубы. Кассим призывает женщин объединиться и восстать, чтобы помочь ей захватить престол. Она обещает своим соотечественницам вернуть им те привилегии и уважение, которыми они пользовались в былые времена. Это очень опасные идеи, мой господин, более подобающие фанатику, чем скромной вдове, ведущей жизнь затворницы!
Некоторое время герцог молчал, ожидая, что еще скажет канцлер. Но тот хранил молчание, и вид у него был очень серьезный и даже мрачный.
— Восстание женщин? Чепуха какая-то! Ты вообще представляешь себе, как подобное будет выглядеть? Или у тебя есть причины думать, что это реально?
— Есть. Я получил подтверждение тому. В покоях моей жены два дня назад. Я вошел без доклада, утром, в такое время, когда я обычно ее не навещаю. Она попыталась спрятать несколько свитков, которые читала. Естественно, я отнял у нее один, как сделал бы любой мужчина, чтобы узнать, какой секрет жена стремится сохранить от мужа. — Канцлер нахмурился. — Свиток был весь истрепан по краям, затерт до дыр, поскольку его постоянно передавали из рук в руки. А на полях и на обороте обнаружилась масса дополнений и примечаний, сделанных разным почерком. На первый взгляд это и впрямь выглядело как обычные женские стишки, украшенные по краям бабочками и цветочками. Но после первой строфы слог виршей разительно меняется: он становится ученым и воинственным. Кассим приводит примеры из истории, с сожалением вспоминает о тех временах, когда благородные женщины Калсиды управляли страной наравне с мужчинами, распоряжались своей жизнью и сами выбирали себе супругов. Маленькие цветочки и виноградная лоза украшали не что иное, как призыв к восстанию.
Я сурово выговорил жене за такое чтение, подстрекающее к государственной измене, но она даже не устыдилась. А напротив, бесстрашно накинулась на меня: такое случается со старухами, которым уже нечего терять. Она насмехалась надо мной, спрашивая, чего же я так испугался. Неужели я дерзну отрицать, что прошлое существовало? Или все это выдумки, а не исторические факты? И разве благосостояние моего собственного семейства не было заложено женщиной, а вовсе не мужчиной? За такую дерзость я дал супруге пощечину. А она встала и принялась молиться одной из северных богинь, Эде, чтобы та лишила меня своего благословения. Я снова ударил ее за то, что она осмелилась призывать на мою голову проклятия.
Эллик замолчал, погрузившись в воспоминания. Крупный пот катился по его лбу. Невольно вскинув руку ко рту, он возмущенно встряхнул головой:
— Можно ли понять, что на уме у женщины? Мне пришлось избить ее, мой господин, хотя я не делал этого на протяжении долгих лет, и вынужден признать, что она продержалась дольше многих молодых солдат, кого мне приходилось наказывать. Но в конце концов я все-таки отнял у жены свитки и выбил из нее имя автора возмутительных стихов. Это твоя дочь, герцог, и она предельно ясно излагает свои мысли и намерения.
Герцог сидел молча, стараясь, чтобы его лицо не выдало всех чувств, которые бушевали внутри. Однако Эллик был беспощаден.
— Но и это еще не все. Кассим действует не одна. В этом участвуют и другие женщины из твоего гарема, герцог. Кассим слагает стихи, а остальные снимают с них копии, украшая их кружевами, лентами и окропляя своими духами. А затем эти свитки отправляются в прачечные и на рынки, к ткачихам и швеям, в мастерские, купальни, игорные дома — распространяются по всей Калсиде, подобно благоухающему яду.
Герцог молчал. Он был поражен. И в то же время не слишком удивился. Ведь Кассим — его дочь, и болезненная гордость за нее прорастала в его сердце, как терновник. Будь она сыном, он бы нашел ей достойное применение.
— Мне придется убить Кассим, — пришло на ум единственное решение. — Это скверно, но выбора нет! — Он подумал, а скольких еще женщин из его дома придется устранить, чтобы выкорчевать эту заразу. Ну и ладно, сейчас от них все равно мало пользы, а когда он поправится, то найдет себе кого-нибудь помоложе и посвежее. Так что пусть они все умрут. Герцог устал, он хотел поскорее попасть в Укромный сад и отдохнуть.
— Нет! — сказал Эллик. — Не попадись в ее западню! Я прочел все свитки Кассим, которые были у моей жены, и в каждом из них говорится, что она умрет от твоих рук. Кассим утверждает, что это будет доказательством того, как ты боишься ее и всех остальных женщин. Она заявляет, что ты так ненавидишь собственную дочь, что отдал ее в жены монстру, когда она была еще совсем молоденькой.
— Ненавижу ее? — изумился герцог. — Да стал бы я тратить на это свое драгоценное время? Вообще-то, я ее толком и не знаю. Старик Каракс был очень грубым мужчиной, но на тот момент он являлся самым сильным моим союзником. Этот брак стал залогом нашего альянса, только и всего. — Он хмыкнул. — Я насильно выдал Кассим замуж? Ха! Как будто меня интересовали чувства девочки-подростка, не говоря уж о том, чтобы принимать их в расчет в большой политике! Она слишком много о себе думает!
— Тем не менее, — продолжал Эллик, — если ты убьешь дочь, то спровоцируешь этим восстание женщин. Последовательницы Кассим стремятся к откровенному неподчинению, замышляют массовые отравления и поджоги, грозятся убивать младенцев во чреве. Я прочитал все свитки, и в каждом из них были обещания множества женщин, написанные их рукой. Они клянутся отомстить за ту, которая умрет во имя их свободы. Мне кажется, что они даже словно бы соревнуются в этом между собой и лишь распаляют друг друга. Так что, если Кассим вдруг умрет, ее тут же объявят жертвой жестокого тирана-отца.
— Это невыносимо! — воскликнул герцог и зашелся в приступе кашля.
Эллик налил ему еще вина, держа стакан у губ старого друга, чтобы тот смог пить. Зубы стучали по стеклу, вино проливалось на грудь. Это и впрямь было невыносимо, все это. Герцог взял стакан и сделал канцлеру знак отойти в сторону. Глотнул, закашлялся, а потом попытался успокоиться и выровнять дыхание. Спустя некоторое время, когда вновь обрел способность говорить, задал вопрос:
— А у тебя есть другое средство остановить такую ведьму, как Кассим?
— Отдай ее мне, — мягко попросил Эллик.
— Ты сам хочешь ее убить?
Эллик улыбнулся:
— Не сразу. Сначала я женюсь на ней.
— Но ведь ты уже связан узами брака!
— Моя супруга умирает. — Эту печальную новость канцлер сообщил с абсолютно невозмутимым выражением лица. — Скоро я стану свободен и смогу снова жениться. А за долгие годы верной службы ты вознаградишь меня своей дочерью. Это будет только справедливо: свести вместе двух овдовевших людей, с которыми злая судьба обошлась столь жестоко. — Он тоже глотнул вина.
— Но Кассим опасна! Я подозреваю, что она убила по крайней мере одного из своих мужей! — неохотно признался герцог, предостерегая канцлера.
— Она убила всех троих, — ответил Эллик. — Благодаря исповеди моей жены я точно знаю, как она это проделала! Я предупрежден и сумею вырвать у этой гадины клыки, так что она для меня не опасна!
— Но зачем тебе моя дочь?
— Я женюсь на Кассим, запру ее в доме и сделаю ей ребенка. Да, она будет продолжать писать свои стихи, но они изменятся. Теперь там будет говориться о наслаждениях, которые способен подарить опытный любовник, о предвкушении материнства. Постепенно ребенок займет все ее мысли. Ее клыки станут бутафорией, а яд будет не опаснее разбавленного чая. Известие же о рождении наследника успокоит аристократию Калсиды.
— И ты будешь править после меня, — подытожил герцог.
Эллик кивнул:
— Да, именно так и будет — при любом раскладе, как бы ни стали развиваться события. — Он встретился с собеседником взглядом и добавил твердо, не опуская глаз: — Нужно только дать понять всем, что таково было твое желание, дабы исключить сопротивление недовольных.
Герцог закрыл глаза, прикидывая все возможности. Как ни крути, а выходило одно. Он открыл глаза и без обиняков заявил:
— Чем скорее я умру, тем раньше ты будешь править Калсидой.
Однако Эллик нисколько не смутился:
— И это тоже правда. Но прийти к власти слишком рано — не всегда хорошо. И я к этому совершенно не стремлюсь, старый друг. Можешь быть в этом уверен. — Он слегка наклонил голову и улыбнулся, увидев вопрошающий взгляд герцога. — Ты хочешь доказательств? Но разве я не предупреждаю тебя об угрозе, не защищаю тебя, не отговариваю от опрометчивого решения? Я преданно служил тебе долгие годы, пока твое здоровье становилось все хуже и хуже. Будь я предателем, ты бы убедился в этом еще давным-давно. А вот верность доказать трудно.
Герцог хрипло закашлялся и откинулся на подушки.
— Да! Потому что верность может измениться, — проговорил он, слегка отдышавшись. — Ее нужно доказывать каждый день. Если я отдам за тебя свою дочь, то ты получишь очень сильный козырь.
— А если ты этого не сделаешь, то гадюка останется у тебя в доме и нанесет удар неожиданно.
Внезапно герцог сдался:
— Хорошо, я объявлю всем, что Кассим обещана тебе. И запру дочь в одиночестве, чтобы она поразмышляла на досуге о предстоящем замужестве.
Эллик ждал продолжения. Не дождавшись, он спросил:
— И?
Герцог холодно улыбнулся:
— А когда ты добудешь для меня кровь или плоть дракона, Кассим станет твоей. Как только заплатишь мне выкуп, я тут же благословлю ваш брак.
— И объявишь меня своим наследником, — настаивал канцлер.
Властитель Калсиды призадумался. Эллик попал к нему на службу еще совсем юнцом, и герцог мог сказать, не стыдясь, что именно он сделал этого человека таким, каков он теперь. Пожалуй, он вложил в него даже больше, чем в своих родных сыновей. Кто, как не Эллик, достоин править после него?
— Хорошо, я назначу тебя своим наследником. Но больше прав будет у детей, которых моя дочь родит от тебя.
— Отлично! Значит, очень скоро все изменится! — улыбнулся Эллик. — Можешь приказать своим слугам, чтобы они начали подготовку к свадебному пиру.
Герцог склонил голову:
— Мне кажется, ты излишне спешишь!
Улыбка канцлера стала еще шире.
— Я купил пленника, мой господин. Его должны вот-вот доставить ко мне. Он не дракон, но в его жилах течет драконья кровь. И ты ее получишь.
Герцог недоверчиво посмотрел на собеседника, но Эллик нисколько не смутился.
— Здесь доказательство моей верности, — тихо проговорил он. — И я отдаю тебе его без всяких условий.
Он легко поднялся, направился к буфету и вскоре вернулся. На этот раз в его руках оказался небольшой бумажный сверток, перевязанный веревочкой. Присев на корточки, канцлер развязал узелок. Когда он развернул промасленную бумагу, в ноздри герцога ударил давно знакомый запах.
— Вяленое мясо? — спросил он, разрываясь между обидой и изумлением. — Ты решил угостить меня солдатским пайком?
— Единственный способ сохранить мясо, чтобы оно не испортилось, пока его везут издалека, — это просолить и закоптить. — Эллик жестом фокусника до конца развернул бумагу, и на его ладони оказался маленький кусочек синей чешуйчатой кожи. — Это плоть Старшего, не дракона. Дракона я достать не смог… пока. Но я предлагаю тебе копченое мясо существа, которое уже частично превратилось в дракона. В надежде, что это вернет тебе здоровье!
Герцог молча смотрел на подношение.
Эллик негромко заговорил:
— Прикажи, если сомневаешься, и я попробую его первым. Оно не отравлено.
Мысли лихорадочно крутились в голове герцога. Если приказать канцлеру первым съесть кусочек мяса, то на его долю останется совсем мало. А он чувствовал себя таким больным. Если мясо отравлено, то умрут они оба. А вдруг он отдаст часть Эллику, а потом обнаружит, что чешуйчатая плоть и впрямь обладает целительным действием? Но тогда слишком мизерная порция не принесет ему особого облегчения… И герцог решился. Протянув костлявые пальцы к мясу, он увидел, что они дрожат, словно усики у муравья. Взял кусочек, понюхал его. Взгляд Эллика ни на минуту не отрывался от лица повелителя.
Герцог положил копченую плоть в рот. Забытый вкус перенес его в те дни, когда он был совсем еще молодым воином. Не могущественным правителем, а всего лишь мечником Ролленбледом, четвертым сыном герцога Калсиды. Мужественно сражаясь против врагов родины, он доказал отцу, чего стоит. А когда старшие братья устроили заговор с целью самим захватить власть, он предал их и встал на сторону отца. Он доказал ему свою преданность, пролив кровь родных братьев.
Открыв глаза, герцог обнаружил, что комната стала как будто ярче, чем мгновение назад. Опустив взгляд, он увидел свою руку, сжимающую бумажную обертку из-под вяленого мяса. Такая, казалось бы, мелочь — скомкать лист бумаги! Но он не мог делать этого уже в течение долгого времени. Герцог глубоко вздохнул и постарался усесться прямее. Эллик смотрел на него с улыбкой.
— Дай мне человека-дракона — и получишь мою дочь!
Эллик шумно выдохнул и низко поклонился, коснувшись лбом пола.
Герцог кивнул сам себе. Этот человек был именно таким, каким он хотел бы видеть своего сына. А сына, если его верность вдруг окажется фальшивой, можно и убить. Улыбка герцога стала шире.

Эпилог. Домой

Айсфиру понравилось охотиться в горной гряде на границе пустыни. Во время полета он искусно следовал рельефу местности. Он скользил ближе к земле, иногда почти касаясь острой серо-зеленой щетины, покрывавшей скалистые предгорья. Когда его черные крылья двигались, это были обманчиво-ленивые, мощные взмахи. Он перемещался беззвучно, словно тень, плывшая под ним по неровной поверхности земли.
Он отточил свое умение охотиться до совершенства. Оба дракона оставались здесь с весны, и крупные животные, когда-то не знавшие страха перед небом, уже приучились не спускать настороженных взглядов с облаков. Поэтому Айсфир тихо парил над землей, не поднимаясь высоко. Наслаждаясь лучами полуденного солнца, он нападал на дичь в укромном ущелье, еще до того как звери успевали заметить его.
У Тинтальи же пока получалось не так хорошо. Она была меньше и все еще совершенствовала свое умение летать, тогда как Айсфир научился этому сотни лет назад. Он уже был старым драконом, когда попал в долгий ледяной плен. Теперь он был бесконечно древним, единственное выжившее существо, способное вспомнить времена Элдерлингов-Старших и легендарную цивилизацию, которую построили вместе Старшие и драконы. Он помнил также разрушительные извержения и страшный хаос, которыми закончились те славные дни. Люди и Старшие гибли или бежали. Айсфир видел, как рассеявшаяся популяция драконов уменьшается и вымирает.
К разочарованию Тинтальи, черный дракон мало рассказывал о былых временах. У нее самой остались лишь смутные воспоминания о том, как она, будучи змеей, создала кокон перед своим превращением в дракона. Еще Тинталья помнила, как, запертая в погребенном под землей городе, она осознала себя внутри кокона, отрезанная от солнечного света, в котором нуждалась, чтобы вылупиться. Она подозревала, что это Старшие перетащили туда коконы драконов ее поколения, чтобы укрыть их от летящего пепла. Эта попытка спасения стала для нее роковой — город оказался погребенным под толстым слоем пепла. Тинталья не имела представления, сколько времени провела в темноте и одиночестве. Люди, нашедшие палату, где томились в ловушке она и ее собратья, меньше всего думали о драконах, собираясь использовать их коконы как диводрево — особый материал для строительства кораблей, устойчивых к кислотным водам реки Дождевых чащоб. Это случилось еще до того, как Рэйн и Сельден нашли и освободили ее.
Сельден… Тинталья скучала по своему маленькому певцу. Как же он умел льстить и восхвалять! Его голос был так же сладок, как и красивые слова, возвеличивавшие драконицу. Но она отослала своего хранителя прочь, внушив ему, что он должен отправиться на поиски других драконов. Тогда она еще верила, что последние старые змеи, окуклившись, выйдут из коконов жизнеспособными драконами. Она не желала признавать, что драконы вымерли — полностью и повсюду. Так что она дала Сельдену поручение, и он с готовностью отправился странствовать, не только чтобы выполнить ее приказ, но и в надежде найти союзников для Удачного в непрекращающейся войне с Калсидой.
Впоследствии, проведя не один год с Айсфиром, Тинталья избавилась от иллюзий. Кроме них двоих, в мире больше не осталось драконов, так что, хотя Тинталья и считала, что Айсфир ей совершенно не подходит, он стал ее парой: выбирать было не из кого. Она снова задумалась: что же все-таки стало с Сельденом? Умер ли он или просто находился вне пределов досягаемости ее мыслей? Не то чтобы это на самом деле имело значение. Люди, даже превращенные драконами в Старших, живут слишком мало. Так что едва ли стоит пытаться подружиться с ними.
Когда Айсфир спикировал вниз, Тинталья тоже ощутила слабый запах антилоп. Это было маленькое стадо, всего пять или шесть особей, дремавших в обманчивом тепле зимнего солнца. Когда Айсфир обрушился на них, они метнулись в разные стороны. Он схватил двух антилоп растопыренными когтями, предоставив подруге преследовать остальных.
Сегодня охотиться было труднее, чем обычно. Загноившаяся стрела под основанием левого крыла превращала каждый взмах крыльев в мучение. В узких оврагах, испещрявших склоны, дичи удавалось забиваться в такие узкие щели, куда дракону залететь было невозможно. Одно глупое животное отделилось от остальных и бросилось вверх, на хребет холма. Тинталья погналась за ним и, прежде чем зверь смог укрыться в очередном овраге, пригвоздила его к земле в яростном броске. Схватив добычу и прижав к груди, она впилась в нее передними когтями. Антилопа недолго сопротивлялась, забрызгивая драконицу теплой кровью, а потом обмякла в ее хватке. Тинталья тут же вонзила зубы в плоть. Это была ее первая добыча за день, и драконица умирала от голода.
Антилопа оказалась небольшой и по-зимнему тощей. Вскоре от нее ничего не осталось: ни рогов, ни копыт; только липкая кровь на каменистой земле. Тинталья не насытилась, однако, завершив трапезу, почувствовала, что ее клонит в сон.
Драконица вытянулась и закрыла глаза. Потом перевернулась и приняла другую позу. Но стало только хуже. Неудобство ей причиняла не каменистая земля, а обломок древка, наконечник стрелы, вокруг которого уже началось воспаление. Она подняла крыло, вывернула голову, чтобы понюхать рану, и неприязненно фыркнула. Плохо дело: пахнет гниющим мясом. Когти на передних лапах драконицы были слишком велики для столь деликатной работы — все ее попытки вытащить ими стрелу только ухудшали положение. Теперь конец обломанного древка было даже не разглядеть. Тинталья опасалась, что стрела вонзается все глубже.
Айсфир приземлился рядом, в клубах пыли, поднятой мощными ударами его крыльев.
Нам нужно еще поохотиться. 
Я хочу спать. 
Он поднял голову и понюхал воздух:
Твоя рана гноится. Тебе надо вытащить стрелу. 
Я пробовала. Не могу. 
Айсфир наклонился ближе, обнюхивая ее рану, и Тинталья, хотя и не слишком охотно, позволила ему это сделать.
В старину люди иногда использовали против нас отравленное оружие. Они опускали острия своих копий в нечистоты, перед тем как попытаться проткнуть нас. Они знали, что вряд ли сумеют убить дракона напрямую, вот и пускались на хитрость. 
Тинталья вздрогнула и немедленно вытянула шею, чтобы осмотреть рану:
Думаешь, эта стрела была отравлена? 
Не знаю.  — Айсфир выглядел очень спокойным. — Ну что, поохотимся еще? 
А что они делали, эти драконы, с отравленными ранами? 
Они умирали. Некоторые из них. А другие обращались за помощью к Старшим. Маленькие человеческие руки иногда могут очистить и вылечить рану. Серебряная вода способна исцелить множество болезней. Я отправляюсь охотиться. Ты со мной? 
Как ты считаешь, может, мне стоит вернуться в Дождевые чащобы и постараться найти моих Старших? Малту и Рэйна? 
Черный дракон смотрел на нее какое-то время. О чем бы он ни думал, он не поделился с Тинтальей своими размышлениями. Когда Айсфир заговорил, он сказал только:
Вряд ли я сумею снова поверить человеку. Даже Старшему. 
А я, пожалуй, могла бы им довериться. Если не будет иного выхода. Малта и Рэйн служили мне раньше. И послужат снова, я надеюсь. 
Айсфир опять помолчал. А затем сказал:
В Кельсингре был Серебряный кладезь. Это настоящее чудо: испив из него, драконы получали великую силу. Иногда его использовали для лечения. Ты можешь отправиться туда, в Кельсингру. 
Я была в Кельсингре. Никакого кладезя там больше нет. Город оказался пустым и мертвым, лишь ветер гонял пыль по его улицам. И когда я подошла к колодцу, лебедка оборвалась, а деревянный ворот рассыпался в прах. Даже если бы там сейчас жили Старшие, они не смогли бы достать для меня Серебро. 
Тинталья не рассказала о том, как это ее разозлило, как она растоптала и разломала остатки лебедки и сбросила их вниз, в бесполезный колодец.
Кельсингра.  — Айсфир произнес это слово с сожалением. — О, когда-то это был настоящий город чудес. Если, как ты говоришь, он теперь пуст и заброшен, то это большая потеря. Я помню его как место, где поэты пели мне хвалы, в то время как Старшие втирали в мою чешую ароматные масла. Там были купальни. И места для обогрева. Целые стада тучных коров, овец и свиней. Старшие возвели нам в Кельсингре множество памятников, воздали немало скульптур и мозаик. 
Айсфир вновь замолчал, а внимание Тинтальи стало рассеиваться. У нее имелись связанные с Кельсингрой наследственные воспоминания, но они были отрывочными и лишенными запахов. Ее собственные ощущения от заброшенного города перекрывали их, и в результате картина затуманивалась еще больше.
Я лечу охотиться!  — резко объявил Айсфир. — Я еще голоден. 
А я собираюсь отдохнуть.  — Тинталья вдруг приняла решение, которое зрело уже несколько дней. — А потом я отправлюсь обратно в Дождевые чащобы. 
Возможно, мы полетим туда позже.  — Айсфир явно был не в восторге от ее идеи. — Может, в другой раз я и сам посмотрю на Кельсингру. Когда решу, что время пришло. 
Он отвернулся от подруги и взмыл в воздух. Ветер, поднявшийся от ударов его крыльев, обрушился на Тинталью, пронзив ее рану тупой болью.
Устало вздохнув, она принялась устраиваться, чтобы поспать. Было сложно найти позу, которая не тревожила бы ее рану. Драконица чувствовала, что состояние ее постепенно ухудшается: рана гноится и пульсирует болью. А сделать ничего невозможно. Тинталья понимала, что чем дольше она будет ждать, тем слабее станет. А Айсфиру и горя мало.
И вдруг Тинталья поняла, что, проснувшись, она не станет ждать, пока Айсфир вернется или примет решение. Ей нужна помощь Старших, ей нужны сильные руки Рэйна и острый ум Малты. Пора отправляться домой.
Назад, в Дождевые чащобы.